Книга Кто любовь эту выдумал?, страница 59 – Ольга Дашкова

Мама кивает, но в ее глазах читается беспокойство. Она знает, что я вру, но не настаивает. За это я ее и люблю.

— Если что, я на кухне, – говорит она и тихо закрывает дверь.

Возвращаюсь к задачам, но цифры расплываются перед глазами. Мысли возвращаются к сегодняшнему дню. Правда. Наконец-то правда. Артамонова лгала. Рома был обманут. Слухи обо мне и Платоне – выдумка. Мои чувства к Роме не были секретом ни для кого, кроме него самого.

Должна ли я радоваться? Испытывать облегчение? Поблагодарить Симу и Арсения за то, что они открыли нам глаза?

Но я не чувствую ничего подобного. Только усталость. Бесконечную, глубинную усталость от всей этой истории.

Вспоминаю, как все начиналось.

Рома смеется над какой-то шуткой Арсения в школьном коридоре. Я стою рядом и думаю: «Как же он красив, когда улыбается». И тут же ругаю себя за эту мысль. Мы дети, мы друзья, между нами не может быть ничего другого.

Потом мы становимся подростками. Рома вытягивается, его голос становится ниже, и я ловлю себя на том, что засматриваюсь на его руки, когда он что-то пишет. На изгиб его шеи, когда он наклоняется над учебником.

«Это пройдет», – говорю я себе. «Это просто переходный возраст».

Но не проходит. С каждым месяцем чувства становятся сильнее, а я все лучше умею их скрывать. Наступает минувшее лето, в которое я окончательно понимаю, что влюблена. А потом появляется она. Питерская сучка. Красивая, уверенная в себе. Все то, чем я не являюсь и никогда не стану.

И Рома выбирает ее. Конечно же, выбирает. Я бы сама на его месте выбрала.

В тот момент я поняла: любовь – это не прекрасное чувство из книг. Это боль. Острая, жгучая, невыносимая боль от осознания собственной неполноценности.

Звонок в дверь. Уже поздно, почти девять вечера. Слышу мамин голос в прихожей, потом ее шаги в коридоре.

— Майя, к тебе пришел Рома.

Сердце пропускает удар. Рома? Сюда? Зачем?

— Скажи, что меня нет, – прошу.

— Майечка...

— Пожалуйста, мам. Скажи, что я сплю. Или уехала к бабушке. Что угодно.

Мама колеблется, потом кивает.

— Хорошо. Но долго так продолжаться не может.

Она уходит. Я слышу приглушенные голоса, затем звук закрывающейся двери. Подхожу к окну, смотрю вниз. Рома стоит под дождем и смотрит на мои окна. Даже в темноте я вижу, как он сутулится, как безнадежно опущены его плечи.

Хочется открыть окно, крикнуть: «Я здесь! Поднимайся!» Но не могу. Еще не готова.

Рома стоит еще несколько минут, потом медленно идет прочь. Я смотрю, как его фигура исчезает, и чувствую, как что-то болезненно сжимается в груди. Неужели это сердце? Но я же думала, что оно умерло два месяца назад.

* * *

Утро вторника. Иду в школу и знаю, что встреча неизбежна. Нельзя вечно прятаться, особенно если учишься в одном классе. Рома ждет меня у входа. Выглядит ужасно – красные глаза, небритые щеки, мятая рубашка. Как будто не спал всю ночь.

— Майя, – говорит он, когда я подхожу. – Нам нужно поговорить.

— Не думаю, – пытаюсь пройти мимо.

— Пожалуйста. Пять минут,– он преграждает мне дорогу.

— У меня урок через десять минут.

— Тогда десять минут.

Смотрю ему в лицо. Вижу отчаяние, вину и что-то еще, чего не могу определить.

— Хорошо, – соглашаюсь. – Пять минут.

Мы отходим в сторону, к скамейке под старыми липами.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь, – начинает Рома. – И ты права. Я был идиотом. Полным, законченным идиотом.