Книга Преданная. Любовь и долг, страница 95 – Лия Султан

Новый огромный Almaty Museum of Arts в самой дорогой локации города - это проект известного миллионера Нурлана Смагулова, построившего империю в двух направлениях: автобизнес и недвижимость. Эстет и коллекционер, он основал первый в стране частный музей современного искусства. Мы с Лааль, как ценители, поехали на выставку художницы с мировым признанием Алмагуль Менлибаевой. Я звала маму и Аишу, но они словно сговорились - любовь к искусству ни та, ни другая не разделяют.

Оставив машину на парковке, мы с подругой наконец входим в просторный холл и поднимаемся на второй этаж. Если не весь, то, по крайней мере, половина алматинского бомонда сегодня здесь. Элита держится обособленно от касты эксцентричных художников. Лааль сходу увидела знакомых и убежала поздороваться, а я поворачиваюсь к большой картине, выгодно подсвеченной и достаточно интересной, чтобы завладеть моим вниманием.

Читаю: «Маленькие боги на платье моей мамы, 1995 год». Для традиционной культуры орнамент, узоры на ткани, коврах и украшениях выступают носителями памяти, защиты и мировоззрения. Поэтому эту картину можно трактовать как детские фантазии, когда ребенок видит на узорах живых существ и они оживают, или символы памяти, которые передаются по женской линии, или же попытку найти сакральное в обычной вещи — мамином платье.

Я долго на неё смотрю, пытаясь разгадать. Рядом со мной встает мужчина, которого я чувствую физически.

Повернув голову, застываю, потому что это Тамерлан.

— Здравствуйте, Жанель.

— Это вы? — поняв, как глупо звучит, замолкаю, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Вспоминаю, что у него дома висит картина Лейлы Кулжан, которой я засмотрелась. Интересно, я всегда думала, что у него на уме только небо, самолеты и машины, а оказалось, всё совсем не так.

— Вы тоже любите современное искусство? — отвечает вопросом на вопрос.

— Да. В университете у меня был такой курс. Я не специалист, но немного разбираюсь, — вновь поворачиваюсь к полотну. — Но я смотрю на эту картину уже минут десять и всё никак не разгадаю. У меня всё время ещё мысль в голове играет, что в девяносто пятом мне было семь лет. Я жила тогда не здесь. Папа был консулом в Гонконге.

— А мне было двадцать, и я ещё учился. Столько воды утекло.

— Вы ностальгируете по молодости?

— Я больше скучаю по родителям, когда они были молоды и здоровы, — говорит он о бабушке и дедушке. — Но нет, у меня нет ностальгии по прошлому, и я не из тех, кто скажет: «А в наше время было лучше». Мне хорошо сейчас.

Мы одновременно поворачиваем друг к другу головы и смотрим всего пару секунд, после чего снова переключаемся на картину.

В голове уже совсем не «маленькие боги», а лицо мужчины с морщинами у глаз и сединой на висках. Ему пятьдесят один. Мне тридцать восемь. Разница ощутимая. Почему же меня так неудержимо тянет к нему? Почему каждый раз, когда он рядом, я перестаю думать о возрасте, о прошлом, о том, кто он мне и кто я ему?

— Пойдёмте, — он кивает в сторону другой картины. — Там тоже интересно.

Мы переходим к следующему полотну — абстракции с национальными мотивами. Тамерлан говорит о ней, и я слушаю, затаив дыхание. Он чувствует цвет, композицию, смысл.

Я ловлю себя на том, что мы стоим слишком близко, и я уже не замечаю людей вокруг, потому что он занял собой всё пространство.