Книга Змея. Часть 1, страница 127 – Лана Ланитова

— Тебе и не нужна здесь одежда. Ты будешь ходить по дому обнаженная.

— Ну, Миша… Я так не смогу. И не привыкла.

— Привыкнешь, здесь очень тепло.

— Нет, это ты привыкнешь к моему голому виду, и он перестанет тебя возбуждать.

— Перестанет возбуждать? Глупая, да ОН у меня не опадает ровно с тех пор, как я тебя увидел.

— Бедный…

— Я тебе сейчас покажу, какой он бедный. Иди сюда, – он потянул её за руку и опустил на мягкое изголовье подушек. – Сил нет больше этому «бедному» торчать между ног, словно оглобля. Слушай, Барбара, признавайся, ведь ты точно ведьма, и околдовала меня своими чёрными очами. Какие крови в тебе намешаны? Ты цыганка, еврейка или крымская татарка?

— Миша, я русская, – хохотала она.

— Молчи лучше, – он страстно целовал её в губы, стискивая большие груди.

Не просто целовал, а почти кусал от жадности и жажды, так, что она невольно вскрикивала от боли.

— Господи, какая ты там горячая и мокрая, – шептал он. – Раздвигай же шире свои ножки. Сейчас ты увидишь, какой он «бедный». Или снова будешь петь про «не хочу».

— Я навсегда забуду этот романс, – отрывисто шептала она.

— Конечно, забудешь. Ты вообще всё на свете забудешь, кроме меня. Слышишь?

— Слышу…

— А теперь повернись, пожалуйста, попкой, как вчера, и прогнись. Так… Сильнее… Ближе… Покрути попой. Ещё… Господи, святые угодники… Да, не крути ты ей так-то… Я же сейчас взорвусь.

* * *

Санкт-Петербург. Прядильная улица, июнь 1907 г.

Татьяна Николаевна Гладышева, не смотря на жаркую июньскую погоду, сидела в душной спальне рядом со своей верной Серафимой и раскладывала от безделья пасьянс.

— Серафима, пойди на кухню. Вели, чтобы чаю нам нагрели с печеньем.

— Так недавно же, вроде, пили…

— Иди, я ещё хочу. Что от скуки делать, когда Миши нет? Только есть и остается.

В прихожей раздался звонок.

— Вели Груне, чтобы открыла и мне доложила. Если кто из знакомых, скажите, что я не принимаю.

— Хорошо, Танечка.

Через минуту Серафима с радостным лицом распахнула двери.

— Татьяна, это почтальон. Он письмо принёс!

— Ой, господи, – Татьяна даже вскочила на ноги. – Это же, наверное, от Миши.

— Наверное.

— Дай сюда!

Она пробежала глазами дважды по письму и с глупой, счастливой улыбкой плюхнулась в кресло.

— Что он пишет то?

— Что? Да, я и не поняла. Прочти сама, а то у меня сердце из груди прыгает.

— Господи, – перекрестилась Серафима. – Совсем ты, касатка, от любви своей всякий ум потеряла.

— Потеряла… – она закрыла руками лицо и затряслась от сильного плача…

— Ну, будет, будет тебе… Чего теперь-то плакать, если всё чин по чину – самолично письмо прислал. А то ты хотела за ним ехать. А он бы тебя отругал, ибо негоже мужу всюду мешать. Не любят мужчины, когда за ними следят и не доверяют.

— Ладно, хватит меня учить. Ещё ты тут нашлась… учительница. Люблю, как умею… – вытирая слезы, говорила она. – Не умею я вполсилы что-то делать. Уж такую меня на этот свет народили. Прочти, что он там пишет.

— Пишет, что занят работой. Говорит, мол, не скучай. Целует. Дорогой и милой тебя нарекает.

— Правда, что ли? – Татьянины плечи вновь затряслись от плача.

— Правда… Сама читай.

Через час, когда высохли слёзы, и письмо на десяток раз было перечитано обеими женщинами вслух и с большим выражением, Татьяна Николаевна сказала: