Книга Ковчег Иуды, страница 50 – Андреас Грубер

Она зевнула, прикрывая рот ладонью, и тут же собралась.

— А самое дикое — протокол Сабриски: чужеродные органические фрагменты в ране и повышенная клеточная активность ткани… Это не ложится ни в одну схему.

— Знаю, — сказал Кёрнер.

Он смотрел на листы на доске и на её пометки. Чем дольше бьёшься о стену, тем меньше замечаешь всё остальное.

— Мы застряли.

Он сгреб бумаги со стола, сложил на комоде плотной стопкой.

— В сторону. Забываем протоколы. Начинаем с нуля. Что вы узнали о Сабине Крайник — не по документам, а по людям?

Бергер потянулась к блокноту, но тут же остановилась.

— Хорошо. По памяти.

Она чуть выпрямилась.

— Она была музыкальной. Любила мюзиклы. На школьных постановках почти всегда брала главные роли. Два раза в неделю после уроков — гитара.

Она сделала паузу.

— После четвёртого класса спортшколы хотела перейти в музыкальную и взять вторым инструментом фортепиано. Денег не было. Родители хотели, чтобы после девятого она пошла в ученицы — чтобы потом продолжить бойню.

Бергер посмотрела на фотографию Сабины на доске.

— Она бы не согласилась. Не её жизнь. И я её понимаю.

Кёрнер молчал.

— Иногда каталась на роликах, но весной сломала ногу и больше их не надевала. Почему оказалась в спортшколе, я так и не поняла. Спорт был не её: ни лыжи, ни коньки, ни аэробика, ни велосипед — ничего.

Она едва заметно улыбнулась.

— Зато рисование, поп-музыка, книги. По книжной полке видно: ей бы в гимназию. Гессе, Кафка, Шницлер, Дюрренматт — читала запоем. И писала стихи — обычная подростковая лирика, сердце-страдание.

— С местными почти не общалась? — спросил Кёрнер.

— Почти. Большинство ребят ездили в Швец, в ближайшую школу, а не в Нойнкирхен.

— Швец я знаю, — сказал он сухо.

Бергер кивнула.

— В деревне Сабина не была ни любимицей, ни изгоем. Никаких войн, врагов, драк. Кому это могло быть нужно? Кто мог на такое пойти? Понятия не имею.

Она пожала плечами.

— Единственный хилый мотив: она не хотела ни в церковный хор, ни на бойню родителей. Смешно, но больше ничего. Убивать из-за такого — абсурд.

Кёрнер медленно кивнул.

— Какой бы ни был мотив, кто-то о нём знал и слил газете анонимную наводку. Этот человек либо убийца, либо рядом с ним. Значит, есть тот, кто не молчит.

— Или кто молчит слишком хорошо, — тихо сказала Бергер. — И в деревне, и в школе в Нойнкирхене.

Кёрнер посмотрел на неё внимательнее.

— Дневник?

Криминальный психолог невесело усмехнулась.

— Дневник… Стихи о тоске, любовь-смерть-страдания, «зелёные» лозунги, сочувствие слабым, злость на несправедливость. Стандартный набор. Много «глубины» — и ни одной конкретной зацепки.

Она помедлила.

— Один мальчишка там постоянно: Мартин. Она, может, и сама ещё не поняла, но я уверена — была в него влюблена.

— Мартин — и дальше? — спросил Кёрнер.

— Только Мартин. Без фамилии. И это единственный человек в деревне, с кем она была по-настоящему близка.

— Вы уверены, что он из деревни? — спросил Кёрнер. — Может, школьный друг.

— Вряд ли. Она писала, что он интересовался гряйнской хроникой и часто сидел в церковном архиве.

Кёрнер прикинул.

— Не тот ли это Мартин Гойссер, которому она звонила накануне?

Бергер потёрла переносицу.

— Вполне возможно.

Кёрнер взглянул на часы: без четверти десять.

— Завтра поговорим с ним. Что ещё?