Книга Ковчег Иуды, страница 23 – Андреас Грубер

Харрисону Форду ради такой причёски пришлось бы просидеть в гримёрной не меньше двух часов.

— Женщина не в состоянии давать показания. Ей нужен покой, — врач плотно сжал губы.

— Мне необходимо с ней поговорить. Достаточно одной минуты.

— Забудьте. Ни малейшего шанса.

Доктор Вебер поднялся, собираясь выйти из машины, но Кёрнер не сдвинулся с места.

Врач пристально посмотрел на него.

— Что вам от меня нужно? — Он снова сел. — Послушайте. Я бы закончил здесь ещё час назад, но ваши коллеги и водитель Красного Креста заявили, что машина не может уехать, пока я не поговорю с вами. Вы могли бы побеседовать и с врачом скорой, но этот мальчишка даже укол толком сделать не умеет. Где вы только его откопали?

Он демонстративно взглянул на часы.

— Что ж, наконец вы соизволили найти для меня время. Сказать мне нечего: женщине нужен покой, вот и всё. У меня в приёмной хватает другой работы, да и голова раскалывается. Проклятая погода.

Он прищурился и помассировал виски.

Кёрнер заметил на полу сорванные упаковочные плёнки.

— Что вы ей ввели?

— По миллиграмму галдола за раз. Это была уже шестая инъекция. Только теперь она успокоилась. Ещё вопросы?

Репортёрша покачивалась взад-вперёд, по-прежнему глядя на потолочную лампу. Из-под подушки выглядывал лист бумаги.

— Что это?

Доктор Вебер порылся в вещах и вытащил листок.

— Она хотела заговорить, но не смогла выдавить ни звука — шок не отпускал. Под руку ей попался бортовой журнал, и она нацарапала это на листе бумаги.

Он протянул рисунок Кёрнеру.

— А когда увидела, что нарисовала, так разволновалась, что мне пришлось отобрать у неё лист.

Кёрнер всмотрелся.

Листок был смят, чернила шариковой ручки расплылись. На нём смутно угадывалась человеческая фигура: девочка с широко распахнутыми глазами и ртом, раскрытым в беззвучном крике. Из-за раскинутых рук в этой позе чудилось что-то почти религиозное.

Фон был исчеркан беспорядочными линиями. Кёрнер знал, что они означали. По спине у него пробежал холодок. Он и сам видел в баре это мрачное железное сооружение.

Канаты и блоки были намечены несколькими штрихами, но при некоторой доле воображения можно было различить даже кожаные ремни.

И больше ничего. Ни намёка. Ни убийцы.

И всё же он не сомневался: она видела преступника. На рисунке девочка была ещё жива. Эта судорожная штриховка схватывала последние секунды перед смертью.

— Я заберу рисунок.

Кёрнер аккуратно сложил листок.

— Разумеется. Вы меня извините?

Врач поднялся и протиснулся мимо него.

По крайней мере, теперь у Кёрнера была свидетельница — пусть пока и не способная давать показания. Это могло измениться в ближайшие дни. А может быть, уже к вечеру.

Он обсудил несколько деталей с водителем и нашёл среди сотрудников из Нойнкирхена жандарма, который должен был сопровождать журналистку в Кирлинг. Врач скорой перебрался в салон, и Кёрнер проводил машину взглядом, когда та развернулась на деревенской площади.

Полицейские отодвинули заграждение и пропустили автомобиль. С включённой мигалкой скорая растворилась в дожде.

Кёрнер снова стоял под козырьком дискотеки, когда к нему, запыхавшись, подбежала Бергер и доложила, что ей удалось выяснить.

— Сегодня Сабине Крайник исполнилось бы четырнадцать. Учебный год только начался, она училась в Нойнкирхене, в четвёртом классе спортивной средней школы. Занятия начинаются в восемь. Обычно она садилась на школьный автобус в семь ноль пять и через пятьдесят минут приезжала в Нойнкирхен. Остановка — на краю деревни, напротив заправки.