Книга Ковчег Иуды, страница 226 – Андреас Грубер

Долго его взгляд блуждал по окрестностям. Лишь в нескольких местах ещё вздымались языки огня. На поверхности плавали только чёрные лоскуты, похожие на разбухшие гигантские велосипедные камеры.

Сначала Кёрнер даже не услышал стрекота. Потом поднял глаза к небу, откуда ветер нёс этот звук над посёлком.

Над затопленной местностью кружили вертолёты. В воздух поднялась не только Служба помощи при катастрофах: там были и дорожно-патрульные вертолёты, и машины Красного Креста, и жёлтый «Кристофорус»^[6] ОАМТЦ^[7].

В эту минуту в небе над Грайном, должно быть, находилось всё, что удалось поднять за такое короткое время.

Когда Кёрнер открыл глаза, перед ним была белая стена. Он попытался пошевелиться. Подушка и одеяло тихо зашелестели. Он лежал в мягкой постели, среди запаха свежего белья.

Ноги болели; каждая мышца будто гнала по нервам огонь. Всё тело казалось чужим, избитым, словно ему переломали каждую кость. Рёбра отзывались болью даже на простой вдох, но он всё же приподнялся и опёрся на локоть.

Он был в отдельной больничной палате. Дверь закрыта. В правом верхнем углу на стене висел маленький телевизор, под ним — умывальник; рядом стояли шкафчик и стул. Одежды Кёрнера нигде не было. На нём была белая хлопчатобумажная рубаха.

Свет потолочной лампы отражался в оконном стекле. За окном стояла кромешная ночь. Время от времени с улицы доносился шум машин, и тогда по стеклу скользил свет фар.

Кёрнер попытался сосредоточиться. Он не имел ни малейшего понятия, как здесь очутился. Где Верена?

Последнее, что он помнил, — лодки, дрейфующие по воде, и вертолёты, высвечивающие каждый угол под крышами домов. Военные машины поднимали из паводка немощных и раненых — на лебёдках, на носилках. Когда лопасти взбили воду вокруг крыши бара «Газлайт», а стрекот разросся до оглушительного грохота, прямо к ногам Кёрнера упала верёвочная лестница.

— Вы ранены?

Металлический голос из мегафона едва пробивался сквозь шум.

Во время полёта дочь сидела напротив него, между врачом и спасательницей. Когда медики заметили глубокий порез у него у основания ладони, ему тут же всадили укол в плечо. Сразу после этого он, должно быть, провалился в сон.

Теперь Кёрнер не мог пошевелить ни одним пальцем повреждённой руки. Он вытащил кисть из-под одеяла, надеясь, что она окажется целой, а всё пережитое за последние дни — лишь дурным сном. Но белая марлевая повязка, полностью скрывавшая ладонь, была настоящей.

Такой же настоящей, как схватка с тварью из грайнской шахты. Кёрнер вновь едва ускользнул от отродья патера Дорна — как когда-то в детстве, незадолго до четырнадцатилетия, когда тётя забрала его в Вену. Если судьба была милостива, ужас на этом кончился.

С трудом он подтянулся выше. Торс стягивал корсет. Очевидно, несколько рёбер были надломлены. Каждый вдох отзывался острым уколом. Он вспомнил кулаки мясника и то, как доктор Вебер удерживал его на полу, пиная ногами.

О докторе из Грайна можно было больше не беспокоиться. Его труп плавал где-то в воде — вероятно, обугленный.

Кёрнер с усилием спустил ноги с кровати. Когда он, задыхаясь, сел на краю и поставил босые ступни на холодный пол, взгляд его упёрся в окно. Там, на фоне ночной черноты, проступало лишь собственное отражение.