Книга Пароход современности. Антология сатирической фантастики, страница 100 – Олег Дивов, Сергей Волков, Алексей Гравицкий, и др.

Буквально на следующий день во всех своих пабликах блогерша написала о том, как избежать мобилизации, куда ехать, где есть люди, готовые помочь на первых порах, разместить, трудоустроить. Информацию ей выслали из Лондона – максимально выверенную по всем возможным странам, где в кратчайшие сроки организовали прием пацифистов мужского пола. В следующем посте Алинка написала про ужасные условия содержания мобилизованных и об огромном проценте отправленных сразу из военкомата с картонным стаканом лавандового кофе в руках на фронт, где холодно и голодно, а ребята в драных джинсах и с незажившей татушкой во всю правую ногу. Подписчики плюсовали, лайкали и делали перепосты. Вечером Нинель позвонили.

— Подругу свою угомони, – по ту сторону провода явно не шутили. – Я по твоей просьбе замял ее дела с рекламой, но теперь речь идет о дискредитации армии. Любил тебя, Нинка, и сейчас ты мне дорога, не буду кривить душой, несмотря на твою странную смену ориентации… Вроде нормальная баба была… В общем, в это даже лезть не стану. Разбирайся со своей блогершей сама. Один совет дам – пусть посты свои удаляет и официально признает себя неправой. А еще лучше, езжайте обе по госпиталям, к ребятам на фронт, выступайте, пишите, что теперь все поняли и осознали. И не глупи. – Бывший муж повесил трубку. Нинель, в миру Нина, задумалась. Ей самой тюрьма не грозила, но Треп было искренне жаль, прикипела она к ней.

— Алинка, – позвала она подругу, – разговор есть.

В армию Треп ехать категорически отказалась, удалять посты тоже.

— Каяться я не буду. Неси Dom Perignon, надо принимать решение. На сухую глотку плохо пойдет. – Блогерша выглядела расстроенной, впрочем, и у Нинель настроение испортилось, дальше некуда.

Далеко за полночь, после трех бутылок шампусика в ассортименте (Dom Perignon, Moet & Chandon, Perrier-Jouet) и, напоследок, за неимением иного, одного коньяка – три звезды дагестанского завода коньячных вин, – подаренного каким-то джигитом на презентации, Алинка Треп и Нинель Семенцова приняли решение эмигрировать. Нет, не так. Приняли решение переждать тяжелые времена вдали от Родины, всей душой ей сочувствуя и порицая кровавый режим.

— Как бббудем, ик, добббираться? – спросила, сильно запинаясь, Нинель, привыкнув почитать Треп за главу семьи, хотя ума, может, блогерше и не всегда хватало.

— Завтра решим, – не по мозгам мудро решила Алинка. – Напились сильно, голова уже не работает.

За сим обе свалились на кровать, не раздеваясь и не смыв косметики. Впрочем, на лице Треп ее и так никогда не наблюдалось.

Главный режиссер театра «Кубик-рубика» Яков Брюсов сидел на столе в своем кабинете. Днем театр замирал, и обычно тишина его умиротворяла, позволяла расслабиться, начать думать над новой пьесой. На сей раз тишина раздражала. Якову казалось, что актеры специально обходят здание стороной, стараясь поменьше сталкиваться с опальным шефом.

— Либо театр отнимут, либо в тюрьму посадят, – проговорил грустно главреж и отпил из бутылочки талой воды с ледников швейцарских Альп. – В тюрьму мне нельзя! Какая тюрьма, господа?! Где там подают соевые стейки, суп-пюре из лука-порея, томленного в сливках, эх… где смузи из сельдерея, где маслатто? Тюрьма, баланда? Тьфу, господа! И за что? – Яков воздел руки к потолку и чуть не свалился со стола. – За растрату, говорите вы! За какую растрату? Ну немного на развитие собственного творческого потенциала. Заметьте, не на баб, не на мальчиков, в конце концов, не на вашу любимую российскую пьянку! Нет! На творчество, господа! Вы слово такое слышали? Твор-чест-во! Государственные деньги вы, господин Яков Брюсов, растратили. И теперь, гражданин, извольте сесть в камеру. «Тебя посодют, а ты не воруй», – кто сказал в советском кино такую фразу? Но ведь справедливо сказал! А я и не ворую, господа хорошие!