Книга Великое расширение, страница 67 – Рэйчел Хэн

В конце первого курса разразился громкий скандал: однажды, когда ректор другого училища направлялась на работу, в лицо ей плеснули азотной кислотой, и сделала это ее же ученица.

— На своих нападать нельзя. – Сыок Мэй расплакалась. – Так нельзя!

Их старшие друзья переглянулись и заерзали, словно считали, будто кислота – дело неприятное, но неизбежное. Эн Соонь неловко обнял Сыок Мэй за плечи, Гэок Тинь протянула ей салфетку. Но никто ничего не сказал. От ее слез им сделалось не по себе, все они уже давно оставили позади подобную сентиментальность. Директрисе они сочувствовали – ну разумеется, сочувствовали. Пережить такое никому не пожелаешь. И тем не менее этого следовало ожидать. Если сотрудничаешь с ан мо – закрываешь студенческие общежития, распускаешь их организации, доносишь на собственных студентов, – то жди последствий.

Даже спустя много лет А Боонь будет вспоминать тот роковой разговор и слезы Сыок Мэй, текущие по щекам в ямочках. Но позже насилие уже не вызывало у нее слез.

Шли годы. Им исполнилось семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Отношения между Боонем и Хиа становились все более натянутыми. А Боонь посещал училище в первую очередь благодаря Хиа, ведь именно старший брат помогал Дяде ловить рыбу. Хиа по-прежнему не понимал, зачем рыбаку училище и почему Боонь не возвращается сразу после учебы домой, чтобы помочь им, а вместо этого расхаживает по гостям, где они с однокурсниками сочиняют какие-то бессмысленные стихи и песни. Но сетования Хиа ни к чему не приводили, Боонь неудержимо отдалялся от кампонга, приходя домой только для того, чтобы поесть и поспать.

У него было столько дел! Дебаты, книги, дискуссионные группы, студенческие пикники. Боонь едва успевал. Связующим звеном для него везде была Сыок Мэй. Сыок Мэй с ее чистым звонким голосом, с волосами до середины шеи, прямыми и тяжелыми, словно мокрыми, с сияющими, будто два прожектора, глазами.

Куда бы Сыок Мэй ни пошла, он следовал за ней, точно ее долговязая тень, говорящая так тихо, что никто не слышал. Ни один из них двоих толком не вписывался в атмосферу училища, где студентами были преимущественно горожане. Дело не в том, что остальные происходили из состоятельных семейств. Семья А Бооня кормилась за счет загадочных островов и продержалась даже в суровые послевоенные годы, когда большинство других семей подкосила стремительная инфляция и деноминация японской валюты. И тем не менее его однокурсники, даже бедные, знали о жизни не в пример больше. Они знали, как в политических дебатах плести из фраз плотную сеть и затягивать ее вокруг соперника, как извлечь выгоду из молчания или сердитого взгляда, как осушать одну бутылку пива за другой, не выказывая никаких признаков опьянения, разве что белки глаз чуть краснели. Сильнее всего его обескураживали юноши, их сальные шутки об однокурсницах, когда тех не было рядом, их байки о танцхоллах и уличных потасовках. Сперва на А Бооня и Сыок Мэй – те расхаживали в старомодных широких брюках, а руки их пахли морем – смотрели по-доброму снисходительно. Но Сыок Мэй этого, похоже, не замечала. Она вмешивалась в происходящее вокруг с таким упорным хладнокровием, что не считаться с ней было невозможно.

Этим она была отчасти обязана учителю Чи А. После войны тот вернулся в кампонг, и его политические взгляды изменились. Теперь он считал, что будущее за коммунистами, лишь они способны создать страну, жизнеспособную в современную эпоху. Коммунисты должны вести их маленький островок к независимости. Сыок Мэй брала у него книги и брошюры о борьбе в Индонезии, распределении земельных участков в Латинской Америке и ранних теориях о формировании социалистического уклада в афро-азиатских странах. Понимала она не все, но достаточно, чтобы произвести впечатление на остальных студентов.