Книга Янтарный след, страница 113 – Елизавета Дворецкая

Но перед этим я успела заметить, как изменилось его лицо. На нем мелькнуло облегчение, почти наслаждение… а веки опустились. Не знаю, какие в него в этот миг были глаза.

Наверное, в этот миг, когда моя рука была прижата к его шраму, ощущение боли угасло, и избавление от нее показалось ему блаженством. Да, я могу его излечить. Но лишь на миг. Иначе он выпьет меня всю… и мир погибнет.

Вот для чего ему такие глаза. Он скрывает боль, но и наслаждение свое скрывает еще тщательнее.

Мы застыли, и мир вокруг застыл. Я ощутила то, чего не знаю – свою смерть. Этот холод, этот ужас – то, что ведает всякий смертный, но не я…

Из волос моих посыпались сухие цветы, скрюченные и мертвые, платье стало серым и ветхим, как паутина…

— Смотрите, смотрите! – раздался рядом чей-то крик.

Они видят, что происходит со мной? С усилием я взяла себя в руки и повернула голову. Нет, на меня никто не смотрел. Все столпились на валу и глядели наружу.

Чувствуя слабость в ногах, я не решалась подойти к краю вала, но вгляделась в равнину. И увидела: рыжая кобыла скакала вокруг того коняги, на котором турс возит камень. Она играла, резвилась, махала хвостом и гривой, призывно ржала. Смотреть на ее нарочитую резвость было очень забавно, и я поневоле улыбнулась.

При виде этого зрелища – а главное, конечно, запаха, – конь вздыбился, оборвал упряжь и рванулся к кобыле. А та кинулась в лес. Как конь ни старался ее догнать, она не давалась, и вскоре они скрылись в зарослях. Треск ломаемых ветвей разносился по всей равнине, почти заглушая дружный смех асов.

Ётун плюнул и разразился бранью, грозя вслед животным. На валу стоял говор и смех. Я посмотрела на Одина: его глаза были открыты и немного потеплели – голубого в них стало больше, чем белого, да и лицо несколько оживилось.

— Ну вот видишь! – Медленно он повернулся ко мне и слегка улыбнулся. – Посмотрим, много ли он сделает без своего коня.

За весь день конь так и не появился. Строитель сперва ждал, ругаясь, потом стал таскать камни сам, на собственном косматом горбу. Он злости благообразный облик с него сполз, и теперь даже слепой Хёд разглядел бы, что это всего лишь мерзкий ётун. Но сам по себе он мог делать едва треть той работы, что они делали с конем.

Я весь день была сама не своя от пережитого страха, и, когда вечером ко мне в окно заглянул один из воронов – с наступлением ночи они принимают птичий облик и отправляются в полет, – я тут же ткнула в его сторону жезлом, чтобы он принял облик человека… Поэтому утром я вновь была свежа и весела, а волосы мои сияли так ярко, что разбудили Хравна. Смеясь и закрывая лицо руками, он соскользнул с ложа и превратился в ворона. Уж не знаю, что он сумеет рассказать своему господину об увиденном этой ночью. Мне все равно.

Когда я пришла на вал, сияя, как солнце, – до лета оставался один день, – они все уже были там. Ётун так и сидел на своем возу, а ни его коня, ни кобылы не было и следа.

— Ну что, строитель? – Мой отец наклонился с вала, опираясь на свой посох. Чайки вились вокруг его головы и истошно хохотали, вокруг распространялся свежий соленый запах прогретых солнцем морских волн. Глаза его были цвета яркой прозрачной бирюзы, на смуглой коже сияли золотые песчинки. – Не похоже, чтобы твоя работа была выполнена в срок. А значит, по условиям, скрепленным крепкими клятвами, никакой платы ты не получишь.