Книга В полночь упадет звезда, страница 123 – Елизавета Дворецкая

Да и сама Горыня порой думала: именно здесь она и на месте. Те ее качества, что в веси Волчий Яр казались нелепыми, здесь нашли применение, и в княжеской гриднице ее великанья суть наконец смогла развернуться.

* * *

В Вышгороде не задержались – здесь Олег и без того бывал довольно часто – и на другое же утро тронулись дальше. К вечеру приехали в следующих городок на Днепре – Добромышль. Здесь встреча была еще более торжественной: в ответ на звуки рога со льда реки с десяток мужчин вышли к воротам, чтобы проводить князя в обчину, а там ждали самые почтенные старейшины, чтобы поднести Олегу каравай и медовый рог. При виде Брюнхильд старцы несколько удивились – рядом с Олегом ожидали увидеть сына или хотя бы зятя, – а при виде Горыни и вовсе потеряли дар речи. Что не мешало ей обычным взглядом, спокойным и сосредоточенным, следить за братьями и сыновьями за спиной старейшины – не полез ли кто вдруг за пазуху, нет ли у кого в руках чего лишнего?

В Добромышле провели следующий день. Едва стало светать, как вокруг мыса, где стояло вознесенное над рекой святилище, столпился народ, собрались десятки саней. Лошади дышали паром. Князь осматривал и принимал привезенную дань: поляне платили ему по кунице с дыма, порой заменяя шкурки зерном, железом, полотном, медом, у кого что было. Каждая молодуха, вышедшая замуж с прошлой зимы, подносила князю кусок беленого полотна на рубаху. Этот кусок в составе приданого заготавливали особо и называли «княжьей сорочкой». Принимая его, Олег с улыбкой целовал молодуху и желал ей семеро сыновей и семь дочерей.

— Ты знаешь, откуда этот обычай пошел? – шепнула Брюнхильд Горыне.

Они стояли возле Олега, Брюнхильд улыбалась молодухам, пялившим изумленные глаза на ее наряд угорской всадницы; вид Горыни же приводил их в такую робость, что иные и не смели подойти со своим тщательно вытканным и отбеленным полотном.

— Откуда?

Горыня мельком вспомнила такую же «княжью сорочку», которую сама приготовила когда-то – лет сто назад, – когда еще надеялась выйти замуж, как все девки.

— Говорят, в давние Киевы времена князь-владыка сам с каждой молодухой первым ложился, а уж потом ее муж. Оттого и рассказывают, что у Кия было триста жен, да у Щека триста. Того князя особо чтили, при котором род полянский множился.

— Удалы были старые князья! – хмыкнула Горыня, быстрым взглядом пересчитывая молодух.

— Удали-то не хватало порой, видать! – фыркнула Брюнхильд. – Оттого и пошел обычай вместо тела белого брать кусок на сорочку, вроде выкупа.

— Заодно и прибыток, – согласилась Горыня, одновременно следя за руками очередной молодухи, подставлявшей румяное от смущения лицо под княжеский поцелуй.

Коснуться рукава и снять с него волосок – дело одного мгновения, моргнуть едва успеешь. А в нынешнюю зиму было наказано порчи опасаться пуще всего.

Покончив с этим делом, в полдень князь Олег со старцами принес жертвы на площадке святилища, потом начался долгий пир: княжья дружина и местные мужчины ели мясо бычка, пили пиво и мед, обсуждали новости и разбирали всякие дела, в которых требовалось участие князя. Брюнхильд там быть не полагалось, и она сидела в беседе у боярыни. Здешним женщинам уже случалось принимать в гостях княжескую дочь, хотя и не во время гощения. Принесли прялки и шитье, как на обычные павечерницы, но присутствие княжны сдерживало обычную живость, и девушки пряли чинно, будто дочери самой Макоши, сидящие на белом камне. Горыня села так, чтобы отделять Брюнхильд от прочих; она ничего не делала и внимательно наблюдала за женщинами. А Брюнхильд, приветливая и оживленная, тут же завязала беседу.