Книга Не обожгись цветком папоротника, страница 87 – Арина Бугровская

— Не знаю. А ты?

— Я думаю, что это всё странно.

— Ещё бы! Детёнок у князя пропал, а в лесу как раз детёнка прячут.

— Надо сказать кому-нибудь.

— Надо, только ты запомнил дорогу?

— Как будто.

— И я как будто. А если не найдём? Или они уже на другое место перешли?

— Тогда по шеям можем получить. Скажут, что брехуны.

— И делать нечего.

— Надо проверить.

— Точно! Дорогу поищем, посмотрим, что там делается, а потом и скажем.

— А то и сами можем детёнка украсть.

— У них? Ты что?

— А что?

— Ну, можем, наверное. А куда его денем?

— А в город к князю отвезём.

— Мы?

— А что?

— А как мы с ним сладим?

— С детёнком?..

В наступившей молчании стали отчётливо слышны уютные летние ночные звуки: стрекотание насекомых на разные лады, шелест листвы, отдалённые песни и визг молодёжи, у которых после трудного дня неизменно открывалось второе дыхание.

— Ну, их кормить надо.

— Ну, это понятно.

— Ходят они медленно.

— Да. Если добираться до города, тогда надо по реке.

— А когда?

— Может, когда сенокос закончится?

— Так это ещё долго. А детёнок в лесу с разбойниками будет?

— Ну что, тогда убегаем?

— Убегаем. Завтра ночью. Надо на дорогу что собрать.

— А что скажем? Когда нас не найдут, подумают, что утонули.

— Завтра что-нибудь придумаем.

— Понял…

Жгучая невыносимая боль терзала ноги и день, и ночь. Вот так вытащили иголку! Хыля была в растерянности. Это теперь всё время так будет? Тогда уж лучше бы как раньше.

Тётушка Лука её предупреждала, что такое может быть. Даже дала травку заваривать и пить, чтобы легче стало. Но легче становилось лишь на короткое время.

Хыля лежала на боку на траве под яблоней. Слёзы ручьями стекали под щёку, но она даже не замечала этого. Лежала и мысленно наблюдала за зверем, который грызёт её ноги. Нет, не один зверь. Это множество мелких зубастых козявок, прожорливых и наглых. Они поселились в верхней части её ног и всё никак не могут наесться. Грызут… грызут… грызут…

Мысли иногда путались. Ей временами казалось, что от этой боли можно уползти. Она открывала глаза, даже приподнималась на руках, начиная бегство, но тут голова немного прояснялась, и она понимала, что куда бы она не направилась, как бы не спешила, от этой боли никуда не деться, она останется с ней. Потому что теперь они живут вместе. Она и маленькие прожорливые козявки.

А, может, это не козявки? Кто-то всунул ей в ноги горячую сковороду? И она жжёт… жжёт.

Хылю затошнило. Но она сегодня ничего не ела. Почему её тошнит? Вместо ответа её согнуло пополам в приступе рвоты. Ого, сколько накопилось жидкости внутри. Откуда столько? Она же вроде и не пила…

Но после рвоты боль внезапно оставила её. И силы тоже оставили. Хыля лежала и наслаждалась такой дорогой, самой лучшей на свете безболью. О! Какое блаженство! Такого счастья она не припомнит. Оказывается, самое лучшее и приятное в мире, когда ничего не болит.

— Девки! Девки! — донёсся из хаты бабушкин голос.

Давно она кричит? Хыля смутно припомнила, что вроде слышала эти «девки» раньше. Наверное, давно. Бабушка проголодалась, не понимает, куда все делись, почему ей никто не приносит еду.

Хыля тяжело приподнялась, села в раздумье. Хорошо, что корову забрали, ей в таком состоянии ни за что бы её не подоить. Только чем же бабушку покормить? Надо лезть в погребицу, там осталось немного простокваши. Хыля экономила её и растягивала как могла, поэтому сама не ела, двоим надолго не хватит. Сама она ест зелёные яблоки. Сухари тоже остались. Бабушке она размачивает в воде или в простокваше. Сама же грызёт так. Вкусно! Особенно с зелёным луком.