Книга Интриги Марии. Книги 1-2, страница 165 – Жюльетта Бенцони

— Чудесно! И лучший способ сделать ее счастливой, по-вашему, состоит в том, чтобы избавить ее от супруга, который ее не любит?

— Лучше всего было бы, если бы наш государь сделал ей ребенка, что, как мне кажется, в последнее время меньше всего его заботит. Пусть королева забеременеет, и тогда принц может жениться на ком угодно! Прежде чем упрекать других, королю следовало бы начать с самого себя, найти себе врача, который наконец вылечит его, а не будет то и дело доводить до полусмерти! Подумайте об этом, монсеньор! Появление дофина развеет все тучи и станет залогом вашего будущего спокойствия.

— Вы не любите короля, мадам де Шеврез!

— А разве он любит меня? Да, это так, и я не делаю из этого секрета, но тут есть и его вина. Когда я была еще мадам де Люин, я была его любимой подругой, так что даже королева ревновала ко мне. И я, в свою очередь, питала к нему нежные чувства, не я первая отвернулась от него, Бог свидетель!

— Без сомнения, жестокое разочарование после честолюбивых планов сделаться фавориткой!

— А почему бы и нет? — горделиво воскликнула Мария. — Фаворитка не обязательно становится катастрофой для королевства, как в случае с маркизой де Верней. Я по крайней мере научила бы его, как обращаться с женщиной, чтобы его собственная жена не воспринимала супружеское ложе как орудие пытки!

На этот раз рассмеялся кардинал.

— У вас на все есть ответ, госпожа герцогиня, но вернемся к Шале и его обвинениям!

— Что я могу на это ответить? Он лишен разума и готов обвинить кого угодно, даже королеву, лишь бы избежать тюрьмы! Допросите принца! Он скажет вам, что я делала все возможное, чтобы удержать его от женитьбы на мадемуазель де Монпансье, но не более того. Он любит своего брата и не допустил бы, чтобы при нем прозвучал хоть намек на покушение.

Ришелье с недоверием посмотрел на герцогиню, но от комментариев воздержался.

— Шале говорит также — я цитирую дословно, — что вы «страстно меня ненавидите», что вы хотели, чтобы он убил меня.

— Снова он все преувеличивает! Впрочем, признаюсь, вы не слишком дороги моему сердцу! Вы выдворили человека, которого я люблю, вы являетесь врагом всей знати, к которой принадлежу и я, вы боретесь против наместника Божьего, Папы! Да, я не люблю вас, и я желала бы, чтобы вас отстранили от власти, но я слишком дорожу собственной жизнью, чтобы хотеть отнять ее у кого бы то ни было. Жизнь так прекрасна!

— Когда вы молоды и красивы, охотно верю вам! Шале, должно быть, разделяет ваше мнение, но он рискует ее потерять!

Столкнувшись столь резко с действительностью, Мария почувствовала, что у нее защемило сердце.

— Лишить его жизни было бы бессмысленным варварством. Этот бедолага — всего лишь неразумный юнец, чья самая большая ошибка в том, насколько мне известно, что он желал понравиться всем сразу! Что же касается покушения на короля, то он был бы на это неспособен: нужно обладать завидным мужеством, чтобы смириться с мыслью о возможном четвертовании. А в нем этого мужества нет.

В последующие дни Шале сыграл на руку Марии, ведя себя как настоящий безумец. Когда он не писал оскорбительные письма герцогине, он впадал в мрачное отчаяние. Он перестал мыться, отпустил бороду, шагал взад-вперед по камере, издавая ужасающие крики, вопя, что он «хуже проклятого и хочет гореть в аду вместе с себе подобными». Мсье де Ламон, начальник швейцарской гвардии, охранявший Шале вместе с шестью людьми, попытался урезонить узника: