Книга Женщины средиземноморского экспресса. Книги 1-3, страница 472 – Жюльетта Бенцони

Он выглядел таким несчастным, что Орхидея, которой все равно нечего было делать, решила уделить ему несколько минут. А удовольствие от выпитой чашки чая поможет пережить его откровения.

Как и подобает отелю, на чьих меню, открытках, этикетках и вообще на рекламе красуется английская корона, в «Эксельсиоре» чайная церемония была возведена в ранг ритуала, и гостиная, где его пили, с прилегающей террасой, защищенные от яркого солнца зеленью и белыми шторами, были одними из самых роскошных в отеле. И в гостиной, и на террасе было многолюдно, там царила атмосфера спокойствия и хорошего тона, напоминая чем-то лондонские клубы. Разговоры всегда велись шепотом, и только легкое позвякивание серебра и фарфора выдавало иногда присутствие официантов, обслуживающих многочисленных клиентов. В воздухе пахло крепким чаем, хорошим марочным вином, апельсиновым мармеладом, табачным дымом и сигаретами.

Появление «женщины в белом» и ее импозантного спутника не прошло незамеченным. Метрдотель, пытающийся скрыть под маской уважения легкую тревогу по поводу появления знатного, но шумного клиента, провел их к маленькому столику, стоящему в стороне, между двумя окнами, и скрытому от постоянных глаз жардиньеркой с экзотическими растениями, чему Орхидея, которую тяготила излишне чопорная атмосфера зала, несказанно обрадовалась. Что будет, если ее спутник вздумает плакать или декламировать дикие любовные вирши, пахнущие ветром степей и лошадиным навозом?

Она приготовилась к тому, что он закажет водки или шампанского, и облегченно вздохнула, когда он потребовал чай, причем такой, какой пьют в России, она же заказала то, что было по вкусу ей.

Новая неожиданность: Григорий не стал рассказывать о своих неприятностях. И даже когда на столике появились сандвичи, пирожки, чайный сервиз и самовар, он все еще хранил молчание. Великое горе всегда молчаливо. И только выпив огромное количество кипятка с черной, как чернила, заваркой и проглотив почти все то, что лежало на тарелках, Каланчин, наконец, вздохнул и отрывисто заговорил:

— Уехала!.. Моя Лидия!.. Уехала... с этим смешным маленьким итальянцем... Графом... Почему?

Глаза Каланчина вдруг влажно заблестели, и Орхидея, испугавшись, как бы вся выпитая князем жидкость не превратилась в поток слез, торопливо вступила в разговор.

— А вы задайте этот вопрос ей! Как получилось, что вы не отправились на ее поиски? Вы знаете, где она?

— В Сан-Ремо, – ответил он замогильным голосом.

— Тогда что вы делаете здесь? Вам бы надо быть там!

— Бесполезно! – Князь покачал рыжеватой шевелюрой. – Она уехала лишь на несколько дней. Скоро вернется, будет петь в театре «Казино». Я сначала задушу этого ничтожного графчишку, а потом уж буду разговаривать с ней.

— Восхитительная программа! – одобрила Орхидея, пытаясь сдержать душивший ее смех. – Однако я вас не понимаю. С одной стороны, вы кажетесь таким нетерпеливым, с другой, ждете ее возвращения. Вам тяжко?

— Да. Очень! Может быть... ожидание – это еще какая-то надежда. Вдруг я отправлюсь в Сан-Ремо, а Лидия откажется говорить со мной. Тогда остается либо достать пистолет, либо удавиться. Если я подожду... увижу ее одну... может, она поймет...

— Вы полагаете, вы простите ей этот каприз, и она поймет, как вы ее любите? А ведь вы ее действительно любите, не так ли?