Книга Волки Лозарга. Книги 1-3, страница 362 – Жюльетта Бенцони

— У Вашего Величества великолепная память. Я лишь напомню, что она урожденная княжна Фелисия Орсини.

— Это одно из старейших имен в Италии! Итак, вы говорили, что графиня Морозини была безвинно брошена в тюрьму. Но для того, чтобы туда попасть, так или иначе надо быть в чем-то обвиненной. Так за что же ее арестовали?

— Ее обвинили в терроризме, сир.

И поскольку Луи-Филипп вздрогнул, что не предвещало ничего хорошего, она поспешила добавить:

— Если Ваше Величество позволит, я расскажу, как было дело.

— Об этом я и собирался вас просить. Только, пожалуйста, излагайте яснее и по возможности короче.

Как можно более сжато, тщательно подбирая слова, Гортензия рассказала о злоключениях Фелисии и, не называя имен, намекнула, что та могла стать жертвой некоей темной махинации, а возможно, главной причиной драмы была месть.

— Я одного не могу понять: почему с ней упорно продолжают обращаться как с мужчиной и держат в Ля Форс под именем Орсини? – закончила она свою повесть.

— Я понимаю не больше вашего, мадам… Может, легче заставить бесследно исчезнуть человека, которого не существует. Но вы рассказали очень живо. Вы сами присутствовали в кафе Ламблен во время налета полиции?

— Я была в своем поместье в Оверни, сир, и даже не подозревала о том, что творится в Париже.

— Кто же рассказал вам с такой достоверностью о случившемся?

— Один друг, для которого закулисные дела полиции не составляют секрета. Его имя – Франсуа Видок.

Луи-Филипп неожиданно расхохотался.

— Вы знакомы с этим бывшим висельником? Глядя на вас, никогда бы не подумал!

— Это действительно так, я не только знакома с ним, но считаю его своим верным другом. Я верю его словам.

— И вы, вероятно, правы. В течение многих лет Видок был самым информированным человеком во Франции. Что-то подсказывает мне, что он таковым и остался. Впрочем, вы подали мне мысль. Возможно, в моих интересах будет оказать ему какую-нибудь услугу. Чем он сейчас занимается?

— Он открыл в Сен-Манде маленькую бумажную фабрику, но я не уверена, что дела у него идут блестяще.

— Ничего удивительного. Чтобы такой человек заинтересовался бумагой, надо, чтобы на ней было что-то написано, желательно что-нибудь важное. Однако вернемся к мадам Морозини. Во всей этой истории есть одно неясное обстоятельство. Что она делала, переодевшись мужчиной, в кафе Ламблен, этом пристанище отставников и бонапартистов… чтобы не сказать карбонариев? Ведь не силой же ее туда привели?

Гортензия переглянулась с Делакруа и прочла в его глазах тревогу. Может быть, он боялся, что она начнет сейчас сочинять какую-нибудь неправдоподобную историю. Но она решила рассказывать все как можно более правдиво.

— Она бонапартистка, сир, и не скрывает этого. Вот уже два года, как ее супруг Анджело Морозини был расстрелян австрийцами в Венеции. Ей пришлось спасаться бегством и укрыться во Франции. Правда, империя теперь превратилась в воспоминание, вызывающее у нее, как и у многих других, ностальгическую грусть.

— Которая и побудила ее участвовать в заговоре против моего кузена Карла Десятого?

Здесь Делакруа нашел нужным вмешаться:

— Она участвовала в заговоре против угнетения вообще, в любом его проявлении. В июльские дни хорошо сражались все: и карбонарии, и бонапартисты, и республиканцы. Сир, графиня Морозини тоже была на баррикаде. Ее даже ранили там, на бульваре Ган.