Книга Флорентийка. Книги 1-4, страница 426 – Жюльетта Бенцони

— Не плачьте! — прошептал кто-то рядом ласковым голосом, и маленькая рука легла на ее плечо. — Я пришла за вами, чтобы проводить вас в капеллу, потому что уже настал последний час молитвы. Я буду петь для господа бога и для вас.

Сквозь слезы Фьоре показалось, что она видит перед собой Баттисту и слышит, как он говорит ей: «Завтра Рождество, а мы оба изгнанники. Если вы пожелаете, я проведу день рядом с вами и спою вам песни, которые поют у нас». Прошло время, а они по-прежнему были изгнанниками, он в снегах Лотарингии, где решил похоронить себя, она под этим римским солнцем, не похожим ни на какое другое.

Под влиянием чувств она бросилась на шею сестры Серафины и, расцеловав ее, прошептала:

— Простите мне эту минуту слабости. Я думала о своих близких, о маленьком сыне.

— Надеюсь, кардинал Борджиа не принес никаких плохих для вас вестей?

— Нет. Не так чтобы плохих, но признаюсь вам, что не знаю, что и думать. Если вы хотите, я расскажу вам об этом.

И спасибо вам за этот вечер и за вашу дружбу.

Они улыбнулись друг другу и, взявшись за руки, встали в двойной ряд доминиканок в черном и белом, идущих в капеллу.

Сестра Серафина была высокого мнения о кардинале вице-канцлере, о котором говорили, что он был хорошим духовником, великодушным и прощающим грехи других. Но как Антония Колонна судила несколько иначе.

Она была достаточно разумной, чтобы делать различия, потому что римская знать не испытывала никакой симпатии к этой банде испанцев, приехавших из своей Валенсии. Всем отличались тогда они от римлян: характером, нравом, уровнем цивилизации, потому что испанцы являлись тогда нацией феодалов. Все это способствовало разногласиям, не считая прочную ненависть итальянцев к иностранцам. Поначалу итальянцы считали этих людей грубыми и недостойными их общения, потому что они носили еще печать их прежних войн с маврами, но у вновь прибывших были длинные зубы, и они любили роскошь. Они быстро интегрировались и по указке Родриго заставили признать себя, льстя любви римлян к праздникам и в особенности приняв их весьма особую мораль, по которой преступление может быть величественным, и что человек, освобожденный от прежних запретов, благодаря культуре может быть, в сущности, единственным судьей своего собственного поведения.

Что же касалось вице-канцлера, его репутация была вполне определенной: месса не являлась его главной заботой, и он потерял счет своим любовницам. А его фаворитка, некая замужняя дама по имени Ваноцца, уже успела родить ему двух сыновей — Хуана и Цезаря, признанных ее мужем. Кардинал не скрывал, что дети были его крови, и обожал их. Однако Ваноцца, живущая в роскоши в красивом доме на площади Риццо-ди-Мерло и обладающая виноградниками на Эскилине, не могла целиком претендовать на этого человека, о котором говорили — и сестра Серафина густо покраснела, произнеся эти грязные слова, — что «не было большего бабника, чем он».

— Мне кажется, — сказала Серафина в заключение, — что прежде, чем отдаться его покровительству, вам следует взвесить, чем вы рискуете. Не говорил ли вам кардинал о той опасности, которую он предчувствует?

— Нет, ничего. Он просто сказал, что не во всем уверен и хочет проверить некоторые вещи.

— Опасность может быть надуманной для того, чтобы прибрать вас наверняка к своим рукам. Вы очень красивы, и это, без сомнения, главная причина, по которой он так сильно заинтересовался вами, вплоть до того, что кардинал решил лично посетить вас здесь без разрешения папы.