Книга Граф Таррагона, страница 75 – Виктор Бушмин

— Заткнись и исполняй без разговоров!.. – сотник гневно сверкнул глазами, хотя и сам соглашался с правотой слов, сказанных его подчиненным. Трусы не заслуживают уважения и достойны презрения, ибо они опозорили Творца своей слабостью духа, а герои, пусть и погибшие от руки правоверного мусульманина, требуют почет и уважение. Их тела надо лелеять и, по возможности, передать единоверцам-священникам или родичам для погребения по всем правилам веры. Но, таков уж был приказ его хозяина. А Сотник, не привыкший спорить, был лишь орудием в руках неправедного. – Прости меня, Аллах, ибо я только язык, а не голова, руки и сердце… – тихо произнес он в сторону.

Сотник не стал дожидаться, пока его воины исполнят приказание – солдаты были опытные и всегда четко исполняли приказы командира, сел на коня и, сопровождая тело раненого Абдаллы, лежавшего на самодельных носилках, сделанных из копий и привязанных между двумя конями, поехал по дороге, ведущей в Таррагон.

Хуан был ранен и контужен. Его наскоро перевязали, остановили кровь и, усадив связанного на коня, повезли вслед за сотником. Кастилец, прекрасно понимавший их язык, знал о том, какую страшную муку ему уготовили беспощадные враги.

Хуан усмехнулся, его глаза ярко сверкнули на бескровном лице:

— Какой мерой мерите, такой же и вас мерить станут… – произнес он по-арабски слова из Нагорной проповеди Спасителя. – Блаженны нищие духом, ибо они…

— Заткнись, шакал! – Ударил его в челюсть один из всадников. – Тоже мне, дервиш нашелся!..

Хуан почувствовал, как его рот наполнился кровью. Его челюсть была сломана в нескольких местах. Он, собрав силы, сжал рот и с облегчением, несмотря на страшную боль, подумал: «Теперь, когда я не могу говорить, я смогу молча вытерпеть мучения. Спаси и укрепи меня, Господи…».

— Не смейте трогать его! – Сотник схватил за руку всадника, намеревавшегося еще раз ударить Хуана. – Вдруг его устами с нами говорит Творец?!

Всадник побледнел – он был, как и все мусульмане, суеверным, прошептал что-то одними губами, но руку опустил и отвел глаза от пленника.

Сотник поравнялся со связанным кастильцем, посмотрел оценивающе, вздохнул и сказал:

— Молись воин, молись, чтобы творец всего сущего ниспослал тебе крепость духа… – он отвернул от него лицо и грустно вздохнул, представив мучения, которым вскоре должен был подвергнуться христианский рыцарь…

Филипп снова пришел в сознание, когда его стали снимать с носилок. Он, чтобы не застонать, до крови прикусил губу и, открыв глаза, посмотрел на небо – ослепительно-голубое бескрайнее и бездонное, на котором маленькие и мохнатенькие тучки казались крохотными барашками, разбросанными на огромной поляне.

— Очнулся?! – кто-то, чье лицо было трудно разглядеть из-за солнца, слепящего глаза, толкнул рыцаря ногой. – Так это ты, пес, называешь себя истинным наследником Таррагона?

Незнакомец наигранно рассмеялся, показывая своим солдатам, что нисколько не опасается пленника.

— Не тебе, самозванец, спрашивать меня… – тихо ответил де Леви.

Толмач, стоявший рядом с незнакомцем, быстро перевел слова рыцаря. Насир-бен-Мансур – а это был он побагровел и что есть силы ударил сапогом по ребрам рыцаря. Филипп хрипло закашлялся, но снова сдержал стон.

— Унесите его в каземат! – Насир приложил ко рту ладонь и, изображая, что зевает, словно уже потерял интерес к пленнику, прибавил. – Пусть с ним пока, до утра еще есть время, побеседуют наши муфтии… – он развернулся и пошел к себе, бросив через плечо. – Утром я прикажу содрать с него кожу…