Книга Триктрак, страница 86 – Ольга Болгова

Я открыла сумку и начала искать ключ, пытаясь вспомнить, куда сунула его в момент суматошного отъезда в Истборн. Проверила кармашки, в которые обычно пытаюсь складывать важные предметы, порылась в главном отделении, но ключ упорно не попадался, спрятавшись в какой-то неведомый уголок. Начала выкладывать вещи из сумки прямо на крыльцо, гоня прочь мысль, что ключ потерян или, хуже того, похищен, пока я лежала в сонном обмороке в Райском переулке в Истборне. Вспомнила, что Кадоген Раскин держал мою сумку, когда рисовал план маршрута к жилищу матери Джеймса. Хотел отправить меня подальше, чтобы войти в дом Монтгомери? Но зачем? Проникнуть в дом, пока там никого нет? Меня словно обдало волной холодной воды. Что, если он и сейчас в доме? Поджидает с ножом или пистолетом? Зачем Раскину убивать меня, додумывать не стала, — в таком положении любая версия казалась вполне правдоподобной. Ещё раз тщательно, но тщетно обыскав сумку и карманы, подумала о разбитом стекле во французском окне и, спустившись с крыльца, ступила на аккуратно выстриженный газон, поскольку другого пути, чтобы попасть отсюда на задний двор, не наблюдалось. С обеих сторон к соседним домам тянулась живая изгородь из густого колючего кустарника, преодолеть которую, избежав травм и порванной одежды, казалось невозможным. Но ведь ночной посетитель как-то прошёл здесь. Вероятно, через один из соседних участков. Или привидением перемахнул через эту изгородь по воздуху.

Нужно уходить, устроиться в гостиницу и обратиться к инспектору Нейтану, который так душевно отнесся ко мне. У меня есть что сообщить о своих подозрениях. Застегнув сумку, я зашагала по дорожке прочь от дома, но, пройдя несколько шагов, остановилась, прибитая неожиданно настигшей мыслью: что, если Джеймс вернулся домой? Осмотрела окна дома на предмет поднятых или опущенных штор, хотя не могла с уверенностью сказать, в каком положении они находились вчера. Не заметив ничего особенного, но изрядно разволновавшись, вернулась к дверям и, чуть помедлив, словно перед срывом чеки гранаты, дернула шнур колокольчика.

— Надежда умирает последней, — пробормотала я и взмолилась: — Джеймс, Джеймс, миленький, ну открой, открой дверь!

Увы, надежда умерла после того, как я позвонила ещё раз и подождала пару минут. Дом равнодушно молчал. Со стороны переулка раздались голоса — о чём говорили мужчина и женщина, я не понимала, да и не старалась вникнуть. Мысль о возвращении Джеймса оказалась тщетной, но перевернула вверх тормашками порыв удалиться прочь и подхлестнула желание попасть внутрь, чтобы узнать, побывал ли там Раскин. Мне вдруг стало стыдно, что я решила бросить дом беспомощным и беззащитным, с разбитым окном, словно он был живым и страдающим. Как будто я могла его защитить.

Желание войти упрочилось, но волшебное «сим-сим, открой дверь!» было бесполезно. Оставалось ждать — либо появления миссис Хоуп, либо какой-то неожиданности. Я устроилась на крошечной декоративной скамеечке, притулившейся у крыльца, уповая, что её красивая кованая основа — не напрасно Джеймс Монтгомери содержит скобяную лавку — выдержит мой немалый вес. Устроилась я, как оказалось, не зря, потому что возле дома вскоре началось некое оживление. Сначала подъехал и остановился напротив небольшой фургон, развозящий, судя по надписям на его бортах, молоко. Появившийся из кабины молочник подошёл и долго объяснял — а я так же долго не могла его понять, — что сегодня и вчера он не доставил молоко, потому что недельная доставка не была оплачена. Когда он уехал, удовлетворённый заверениями, что я всё передам мистеру Монтгомери, появилась пожилая леди — та, что прогуливалась вчера по переулку. Она представилась, как миссис Боу, и поинтересовалась, не видела ли я молочника. Я сообщила ей, что он только что уехал, но подмывало спросить, не видела ли она, как вчера Раскин входил в дом. Подмывало, но я так и не решилась, испугавшись трудностей перевода и коммуникации. Да и взгляд у леди был не то чтобы недружелюбный, но острый и недоверчивый.