Книга Триктрак, страница 122 – Ольга Болгова

«Ненавижу его, ненавижу», — повторяла она, как мантру, и, ослепленная своим отчаянием, со всего маху столкнулась с прохожим, который отвесил недобрый комплимент. Пробормотала извинение и остановилась, чтобы прийти в себя. Слёзные железы вдруг смилостивились над нею, конечно же, в неподходящий момент, посреди города. Слёзы полились градом, который она не могла остановить, сколько не зажимай нос и не пяль глаза. Она побежала через дорогу, опасно перерезав путь троллейбусу, в сторону сквера, что спасительно желтел кустами сирени над зелеными скамейками. Здесь, в тени листвы, приютившись на углу скамьи, она разрыдалась, всхлипывая и от души шмыгая носом. С каждой пролитой слезой, всё больше жалела себя, одинокую, никому не нужную, отвергнутую. «И зачем я брякнула ему, что хочу за него замуж? И призналась…, — в ужасе вспоминала она. — А он испугался, что это всерьёз, ему этого не нужно. И мне ничего не нужно, ни от него, ни от кого-бы то ни было… Нарды! — вдруг подумала она. — Поеду в Заходское, к Владлену, и отвезу эти проклятые нарды и… всё остальное».

В состав остального входила достопамятная ручка, редкая гэдээровская пластинка с записями польского ансамбля «Скальды», и подарок с бамовской зарплаты — проигрыватель в чемоданчике — совершенно незаменимая вещь. Теперь этот проигрыватель показался Асе чем-то вроде откупного со стороны дарителя.

Слёзы наконец иссякли, оставив резь в глазах, распухшие щеки и жалость к себе. Ася еще долго сидела, откинувшись на скамейке, подставив лицо прохладному ветерку, и встала, когда поняла, что начинает засыпать.

На витрине кинотеатра напротив афиша сообщала о текущих сеансах нового фильма режиссера, известного своей самобытностью и склонностью к философии. Ася купила билет на дневной сеанс и через пять минут уже сидела в зале, а ещё через десять погрузилась в волшебный мир художника, который со скрупулёзной неторопливостью фиксировал камерой живой мир чувств на лицах актеров и неживой — в его прекрасных и невзрачных подробностях.

По пути домой она решила, что съездит к Владлену Феликсовичу, но не завтра, и даже не послезавтра, а на следующий день пойдет на лекции и постарается держать лицо, встретив Лёню… если сумеет.

Настало утро, и Ася исполнила план, но чуть было не сбежала из института, представив, что увидит его в аудитории. Стиснув себя в кулак, с уже неизменным гвоздем в груди, вошла и села, за последний стол, возле макета мостовой фермы. Лёня, к её удаче или неудаче, на лекции не появился, зато пришли Утюговы и Володины. Подруги сели слева и справа от Аси, словно укутав её во временно надёжное гнездо, и дуэтом спросили, куда они с Лёней пропали.

— Я… я немного простыла, а Лёня… не знаю, где он.

— Что случилось? — продолжил расспросы дуэт.

— Ничего, все нормально, — изо всех сил стараясь звучать спокойно и положительно, — ответила Ася.

Она постаралась сменить тему, дабы не дать гвоздю в груди раскалиться добела, сообщив, что намедни ходила в кино и смотрела философскую притчу, в которой почти ничего не поняла. Подруги довольно ровно относились как к кинематографии, так и к театру, потому тема эта быстро иссякла, сменившись актуальным обсуждением забот молодой жены и молодой матери. Ася рассеянно слушала их и поддакивала, часто невпопад.