Книга Благовест, страница 193 – Алиса Клима

В тот день в лагпункте было много веселья и любви. Федосья запретила Вере пускать подруг и показывать малыша. Но Вера не слушала. К вечеру в доме собрались самые близкие люди, и Вера давала подержать малыша и Клавке, и Польке, и Инессе Павловне, и Вальке, и маме Любе, и Загурской, и Кузьмичу с Паздеевым, и Фимке с Файгельманом… А малыш все спал.

Горячо поздравляли Ларионова. Кузьмич пустил слезу. Сотрудники администрации отправили Пузенко в Новосибирск, и тот впервые за все время купил на собранные (включая собственные!) деньги малышу медальон для фото, как тот, что когда-то нашли заключенные у Баси Рахович.

А к октябрю Вера выяснила, что снова беременна. Федосья ворчала и, не стесняясь в выражениях, ругала Ларионова. Тот был хоть и немного озадачен, но счастлив. Губина подшучивала над Верой и говорила, что «Бог любит троицу».

Вера наконец решилась написать письмо домой, где сообщила о рождении сына и что назвали его в честь Дмитрия Анатольевича, в чем ее поддержал муж. Она также написала, что отцом ребенка был Ларионов и что они уже год вместе, а в мае появится второй ребенок.

В день получения письма у Ясюнинской в квартире дым стоял коромыслом. И только Степанида молчала. Она давно знала, что именно так все и будет.

Вскоре пришла еще одна радостная весть: Анисья была признана невиновной и посмертно реабилитирована. Вера долго плакала на могиле, а Ларионов стоял в стороне и не смел ее трогать, только отдаленно понимая неведомую женскую природу: способность прощать. Способность сострадать даже противникам.

Он не знал, что горше всего Вера плакала оттого, что ушла эта юная женщина, не узнав красоты жизни и счастья быть женой и матерью, и что она, Вера, выполняет последнее напутствие покойной: пожить!

Попросив прощения у Анисьи, Вера и Ларионов поехали к Прусту. Пруст радовался, памятуя, что ждал Ларионова с хорошими новостями, но не сразу с двумя!

И вот однажды в декабре пришло письмо из Москвы: Ирина Александрова получала освобождение и была полностью реабилитирована. А еще через неделю пришел приказ о переводе в Москву Ларионова.

Ларионов и Вера долго в тот вечер говорили об этом. Жизнь снова резко меняла траекторию.

В Москве Ларионов должен был появиться к концу января. До отъезда он взялся хлопотать, чтобы в лагпункт ненароком не назначили начальником садиста. Это было предметом его величайшего переживания. Он снова рискнул и написал письмо напрямую Берии, объяснив, разумеется, свои доводы необходимостью «сохранить с трудом достигнутые порядок и высокую производительность».

Ларионов почему-то доверял Берии, чувствовал отсутствие в том болячек, поразивших и погубивших несчастных Ягоду и Ежова.

И не ошибся. Берия, конечно, не ответил письмом. Но пришла телеграмма, из контекста которой стало ясно, что беды для его заключенных удастся избежать. А вскоре и Туманов обнадежил: сообщил, что начлагом решено назначить бывшего военного, старшего майора НКВД Петра Ивановича Войковского, которого Ларионов знал лично и был уверен в его порядочности. Это стало одним из многих неожиданных чудес, постигших их с момента приезда Гречихина в тот роковой 1938 год.

Наконец наступило время долгого прощания с друзьями, обмена адресами, слез и радости от их выросшей любви. И тогда они решили, что если вдруг когда-либо потеряются в жизни, маяком и неизменным местом встречи будет служить исток их дружбы: Сухой овраг.