Книга Отречение, страница 98 – Алиса Клима

Ларионов усмехнулся, вспоминая, как Вера подчеркивала всегда разницу в их положении. Теперь он ясно видел, что этой разницы не было. Вернее, формально она имелась, но фактически ее не могло быть по двум причинам: во‑первых, он мог сам выйти с Лубянки арестантом, и, во‑вторых, он так же не мог добровольно покинуть зону, как и зэки.

Ларионов вскоре оказался на Лубянке. «Какое красивое здание, – подумал он. – Никому и в голову не придет, что там, внутри, в подвалах, пытают, убивают и приговаривают людей». К голове его прилила кровь, когда он вспомнил рассказ Веры о Лубянке. Но он мгновенно отбросил эти мысли. Сейчас они могут ему помешать, навредить им. Он не должен думать о личном. Ему надо было уцелеть, чтобы оберегать Веру. Но сможет ли он быть хладнокровным? И, возможно, его просто закроют, как только он перейдет порог этого станового хребта его орды.

Ларионов решительно направился к главному входу. Тяжелая дверь отворилась и затем медленно за ним захлопнулась.

— Вы к кому? – спросил его человек в штатском, проходивший мимо КПП.

— Я к товарищу Туманову. Явился по приказанию. Старший майор НКВД Ларионов, – ответил Ларионов, предъявив охраннику командировочное и личное удостоверения.

— Поднимитесь на второй этаж, товарищ майор. Пропустите майора, – сказал мужчина дежурному и пошел дальше.

Тот записал данные Ларионова и разрешил ему идти к Туманову. В здании пахло казенщиной, и Ларионов подметил, что этот запах ему знаком и даже не был уже неприятен – с небольшими нюансами так пахло в каждом советском учреждении. Это был особый душок смеси лежалой бумаги, бюджетной еды и сырых плесневеющих подвалов, в некоторых случаях дополненный въевшимся в стены, пол, мебель и текстиль запахом папиросного выхлопа. Он взбежал по лестнице и нашел кабинет Туманова. В коридоре слышались стук печатных машинок и трель вертушек.

Туманов оказался на месте. В его кабинете сидели еще два человека, о чем-то жарко споривших с Тумановым.

— Товарищ Плинер жмет, чтобы мы увеличивали нормы, а нам из лагерей пишут, что нормы все берут с потолка. Вот они туфту и гонят! Рапортами завалили, жалобами, – отчаянно доказывал один из них.

— Можно? – вошел Ларионов с улыбкой.

— О-о! – радостно протянул Туманов. – Входи, входи, Григорий Александрович. – Он обратился к своим собеседникам, обернувшимся к Ларионову: – Ну ладно, ладно, разберемся. Давайте только позже. Ко мне приехали по важному делу.

Мужчины поднялись и, поздоровавшись с Ларионовым, вышли, продолжая о чем-то интенсивно шептаться.

Туманов обнял Ларионова и любезно за локоть проводил его за стол для совещаний, примыкавший перпендикулярно к его рабочему столу. В кабинете Туманова было светло. Окна без глухих штор прикрывали лишь приподнятые французские драпировки из однотонного белого батиста. Стены были окрашены в бледный мятный тон, а стулья обтянуты зеленым дерматином ^[15].

Туманов сел напротив Ларионова, подчеркивая неформальность их встречи, а Ларионов искренне улыбался, оглядывая лицо друга.

— О делах потом, – выдохнул Туманов. – Для начала выпьем за встречу и поговорим о том, о чем потом, может, не удастся. – Туманов заметил, как изменилось лицо Ларионова, сразу став суровым. – Просто времени – во! – Туманов провел пальцем по горлу. – Нет времени: ночами тут сидим, Гриша.