Книга Отречение, страница 75 – Алиса Клима

Ларионов смотрел на этого простого, ясного старика исподлобья, и в душе его постепенно, незаметно для него самого стала снова прорастать надежда.

— Вот у нас в Сибири, – продолжал Лукич незатейливо, – зимушка кончается, а потом время наступает – мы его зовем «голая весна». Сошел снег, солнышко уже светит, а травки все нет – ни росточка, ни былинки! Стоит так земля-матушка, словно пустыня вокруг – серая, бурая глина, кусты да ветки голые – словно замерла жизнь. А нет!

Лукич счастливо прищурился, словно открывалась какая-то волшебная, чудесная истина для него и для Ларионова.

— Вот неделя проходит, другая, и вон уже трескается земля; из трещинки из малой слабый росточек прорвался. И как только прорвался он, тут его уже не остановить! Растет, крепнет, набирает силу – только держись. Красота!

Ларионов улыбнулся. Ему нравилось, с каким азартом и любовью говорил Лукич о земле, о травинке и букашке – обо всем живом.

— Так и добро, сынок. Живешь, борешься. А на поверхности как «голая весна» – не видать ничего. Но что же – напрасно росток борется? Нет, он все равно выйдет на свет. И добро внутри не напрасно зреет. Приходит час, и оно в человеке прорвется – и в тебе, и во мне, и в ней.

Ларионов смутился, думая о Вере.

— Я слишком запутался в своей жизни, – промолвил он. – Я жил всю жизнь как во сне – шел в темноте с вытянутыми руками. И с ней, с Верой, я шел на ощупь, боялся открыть глаза. А когда открыл, увидел, что натворил. Вся моя жизнь – сплошное разочарование и для меня, и для тех, кто мне доверял и любил меня. Я пытался все исправить, но слишком поздно, наверное. Только вот одно дело я должен довести до конца, потому и еду в Москву.

Ларионов налил самогонки и выпил. Лукич смотрел на него с задором и внимательно слушал его рассказ.

— А сам ты откуда, сынок? – спросил он вдруг, протягивая Ларионову сало с хлебом. – На, закуси. Ешь мало, пьешь много.

— Не знаю, – отрезал Ларионов. – Болдинский я вроде. Но я не знаю, кто я. Никогда не знал.

Ларионов усмехнулся, понимая, какую, видимо, жалость он вызывал в старике.

— Это плохо, – спокойно сказал Лукич без удивления и осуждения. – Плохо, когда человек не знает, кто он. Надо всегда это знать. Если сам узнаешь, и все узнают. И легче все будет. А хуже сумления ничего быть не могет.

Ларионов долго молчал, что-то обдумывая.

— Нет, я вижу, что я небезразличен ей. Но это жалость. И все эти люди вокруг… Что я могу для них сделать? Москва глуха к их мольбам, как и Бог.

— Эка куда хватил! – засмеялся добрым смехом Лукич. – Это ты зря. «Всяк про себя, а Господь про всех!»

Колеса стучали, и поезд покачивался в такт, а с ним покачивались фонари в вагоне.

— Тут еще одно мне покоя не дает, – вдруг осмелился сказать Ларионов.

Он долго колебался и тяжело вздыхал. Потом снова налил самогонки и выпил, не закусывая.

— Я знаю теперь, что я должен делать в Москве. Знаю, что должен посмотреть в лицо правде и ответить себе, кто я… найти ответы, даже если это будет мне стоить жизни – все равно, что в ней толку… – Ларионов криво улыбнулся. – О ней есть кому позаботиться… Да и не из робкого десятка моя девушка, я в нее верю. Мне же необходимо понять насчет себя и тех. Это – мое, мужское дело. Женщина моя тут ни при чем.

— Понимаю, милый человек, – спокойно и одобрительно кивнул Лукич.