Книга Отречение, страница 52 – Алиса Клима

Но в его голове особое место занимала треть «социально опасных элементов», составлявшая политзаключенных ^[8]. Еще задолго до возобновления знакомства с Верой в 1937 году он стал делать робкие предположения о причинах разрастания этого контингента, малопригодного в большинстве случаев к тяжелому физическому труду в силу своего происхождения и социальных навыков. Количество политзаключенных рождало все больше вопросов, о которых Ларионов никому не говорил – даже самому себе он боялся делать предположения. Но его близость с их миром стала неизбежна с приходом в его жизнь Веры. И эти разрозненные предположения, сложенные с анализом его лесоповала, привели Ларионова к выводу, что лагерная система в условиях государственного уклада и политики была неизбежна и поэтому развивалась как системная индустрия, интегрированная в экономические индустрии и планы страны.

Но почему она была неизбежна? Ларионов изучал историю Французской революции, «пожиравшей своих детей» ^[9]. Так пожрала своих детей и Великая Октябрьская революция. Так пожирала теперь «красная орда» инакомыслящих своих детей. И почему она их пожирала? Почему их важно было ликвидировать, изолировать, контролировать? Почему спустя двадцать лет их пролетарская революция продолжала поедать своих детей?

Ларионов увидел и другое: не только своих инаковых детей она сожрала, но продолжала поглощать и тех, кто еще не мыслил иначе, а только мог помыслить. И вот причин этих он понять никак не мог. Пока он только двигал по столу «лобзиковую головоломку» ^[10], сложив лишь разрозненные части картинки. Но крамольные сомнения уже заползли в голову: «А так ли был устойчив их режим? А так ли много людей искренне хотело строить коммунизм? И все ли случилось так, как вещал товарищ политрук, в том, 1918 году?..»

В его кабинете теперь постоянно прибирались Полька Курочкина и Наташа Рябова, которая после расстрела на плацу и пожара стала резко идти на поправку всем на удивление: Пруст считал, что ее иммунная система взбодрилась, получив шок. Вера была погружена в работу в школе, и Ларионов сам предложил ей больше не работать в доме, после чего с Веры сняли этот наряд.

Девушки замечали, как Ларионов что-то беспрестанно писал, проверял, перечитывал, считал. Он был так увлечен делом, что нередко уходил из кабинета в кухню, только чтобы пообедать, и возвращался к работе, не покидая избу иногда целый день. Когда Ларионов все же покидал избу, он запирал бумаги в несгораемый шкаф, и Полька с Рябовой решили, что происходит нечто важное. Но по благодушию на лице Ларионова они также решили, что происходило что-то, что им не угрожало. Заключенные теперь хорошо знали настроение Ларионова, доверяли ему и по его лицу могли точно предсказать, чего ждать от жизни в лагере. Однажды он даже остановился посреди работы и сказал напуганной Рябовой: «Ну что? Как вижу, тебе все лучше и лучше. Я рад». Рябова была поражена уже тем, что он вообще знал о ее недуге и о ее существовании. Она сильно разволновалась и поспешно ушла. А Ларионов только ухмылялся. Рябова казалась ему и впрямь похожей на спугнутую с насеста суетливую пеструшку.

Поначалу заключенные подозрительно относились к поведению начальника. «Нет добра в этом, – говорили мужики. – Хозяин что-то задумал, видать. Стал бы он на деляне баланду хлебать». Ларионов почувствовал брожения и вызвал Комитет. Теперь, когда ему стало ясно, чего он хотел и должен был делать, Ларионов решил успокоить народ. И лучшим способом было поговорить с теми, кому народ доверял, то есть с представителями Комитета.