Книга Отречение, страница 120 – Алиса Клима

Хрущев был представлен Ларионову Сталиным как «лысый Мыкыта – хозяин Украины», что указывало на пренебрежительно-снисходительное к нему отношение Сталина, а Вышинский – как «специалист по юриспруденции». При этом все громко засмеялись, и сам Вышинский, но так, словно искренний смех для него был скорее преодолением, чем естественным состоянием.

Хрущев, на вид улыбчивый и миролюбивый человек, выглядел нелепо и просто, как мешок с картошкой, в своей несуразной, не по размеру подобранной одежде. Как и Берия – «человек эпохи “Москвошвея”» ^[40], с узкими плечами и круглым животом. Этим он напоминал грушу с расставленными в стороны руками и вытянутым утиным, немного заостренным носом на круглой и небольшой по сравнению с туловищем голове.

Генпрокурор СССР, Вышинский Андрей Януарьевич, благодаря утонченности и своего имени, и внешности, создавал приятное впечатление. Он был изысканно одет: под пиджаком его виднелся хорошего кроя жилет. Круглые очки в роговой оправе отвлекали внимание от чрезмерно тонких губ, которые казались самой неприятной деталью на его лице, но не портили его, так как само лицо в целом выглядело располагающим и благородным: с красиво очерченным овалом, прямым носом и волевым подбородком. Он искусно говорил и, несомненно, обладал незаурядным умом, обаянием и великолепным образованием.

Валечка ^[41], милая бойкая девушка в беленьком чистом переднике, напоминающая Ларионову о его соб-ственной Комаровой Вальке, радушно обслуживала гостей, и Вышинский отпускал ей изощренные куртуазные комплименты.

Ужин начался, и Сталин назначил Берию тамадой. Гости произносили бесконечные тосты, центром которых был Сталин, затем партия и в некоторых случаях – Ленин. Сталин часто просил выступать Микояна.

— А вы, товарищ Ларионов, были в мавзолее товарища Ленина? – громко спросил Берия через стол.

Ларионов вздрогнул, вспомнив свое отвращение и скабрезные шутки Берии в адрес Ильича, и это не ускользнуло от вождя, внимательно смотревшего на Ларионова.

— Да, Лаврентий Павлович, – кратко ответил Ларионов.

— Что вы почувствовали, товарищ Ларионов? – спросил Сталин, опершись ладонями о стол и откинувшись на спинку стула.

Ларионов несколько сник и смотрел на Сталина без энтузиазма, с ужасом чувствуя, что не может ни притвориться, ни скрыть своего омерзения при воспоминании о походе в склеп.

— Первое, что чувствует каждый человек, – это жалость к судьбе усопшего, – выдавил с трудом эти нелепые слова Ларионов, понимая, что должен был сказать совершенно другое.

— Вы – не каждый человек, товарищ Ларионов, а коммунист; а Ильич – не усопший! – сказал Сталин, но в желтоватых глазах его плясали иезуитские искры, делая его похожим на сатира. – Ильич жил, жив и будет жить в наших сердцах! Вот что вы должны были почувствовать, – закончил он, подняв перст, как Лукич в поезде, когда учил Ларионова житию.

— Да, товарищ Сталин, – негромко сказал Ларионов.

— Сколько вам лет, товарищ Григорий Александрович? – лукаво спросил Сталин.

— Тридцать пять, товарищ Сталин.

Кремлевские мужи засмеялись.

— Вы еще молодой, товарищ Ларионов. Вам надо учиться быть настоящим коммунистом, как завещал великий Ленин, – заметил благодушно Сталин. – А если будете плохо учиться и не сдадите экзамен, мы вас отправим к товарищу Берии. Он уже рассказал вам, как делают лагерную пыль? – ухмыльнулся Сталин. – Но вы и сами это умеете, а, товарищ Ларионов?