Книга Отречение, страница 12 – Алиса Клима

Инесса Павловна слушала Веру с восхищением и беспокойством. Грязлов ощетинился. В глазах его вдруг заблестело недоброе. Но он взял себя в руки и ухмыльнулся.

— Ты могла бы быть следователем НКВД, если бы не стала зечкой, – сказал он со злостью. – У нее были сообщники, имена диверсантов мы выясним.

Вера почувствовала нетерпение. Она видела, что Грязлов фабриковал дело против Анисьи. Ларионов был далеко и не мог защитить людей – его собственная жизнь висела на волоске.

— У нее не было мотивов, разве вы не видите? – упорствовала Вера.

Инесса Павловна схватила ее за руку.

— Вредителям не нужны мотивы, – бросил Грязлов. – Пошли отсюда.

Возвращаясь от Грязлова через плац, Вера увидела Федосью, спешившую к ним, переваливаясь. Вера двинулась ей навстречу.

— Ты была в больнице? – не поздоровавшись, спросила она.

Федосья еле перевела дух, пыхая, как самовар.

— Была… была… плох, очень плох. Весь в перевязках. Врача из Новосибирска вызвали, морфий колют.

Вера прижала ладонь к лицу, не понимая, как Федосья могла так просто произносить столь страшные слова.

— Бредит весь день. Веру какую-то все время зовет…

Вера вспыхнула и схватила Федосью за руку.

— Я должна с ним увидеться!

— Нельзя пока, – шепнула Федосья. – Он еще не в сознании. Да и Грязлов не позволит. Дай недельке пройти, другой – все немного устоится, там и видно будет.

— Так долго?!

— А чего ж ты хотела, дитятко? – выдохнула Федосья. – Пока на поправку не пойдет, никого не пустят.

Вера кусала губы.

— Давно бы к нему пришла, ничего бы этого не было, – тихо сказала Федосья.

Вера покраснела, снедаемая чувством вины.

— Я знаю, что он из-за меня пострадал. Но я не каяться собираюсь. Мне надо с ним поговорить.

— Ну и гордячка, – покачала головой Федосья.

В течение нескольких дней из Сухого оврага больше новостей не было, кроме пугающего и одновременно обнадеживающего «пациент стабилен». В больнице с момента, как поступил Ларионов, возле его палаты день и ночь дежурили караульные; Марта не отходила от его постели. Он лежал на той же койке, где еще недавно Анисья.

Пруст показал врачу из Новосибирска ожоги, и тот развел руками, подтвердив, что Пруст делал все возможное. А возможностей при ожогах было немного. Дыхательные пути повреждены не были; врач осмотрел носовые пазухи и сказал, что не видит никаких угроз – нос не затронуло; пациент дышал самостоятельно.

Судя по расположению ожога, на Ларионова либо свалилась лага, прилипнув к лицу, либо лага сбила его с ног, и он сам упал на горящую доску таким образом, что правая сторона его лица, шеи, груди и плеча оказались прижаты к горящей доске. Вероятнее всего, это произошло, когда начали рушиться вагонки и кровля. Дым лишил его кислорода и, следовательно, равновесия и ориентации. Фуражка спасла голову и частично лицо от более сильного ущерба. Но возгоревшаяся гимнастерка опалила ту часть тела, куда прижалась горящая доска.

Врач разрешил колоть морфин, так как Ларионов страдал от боли. Именно от морфина с ним случался бред. Он находился между забытьем и реальностью.

— Вера… – шептал он. – Вера… Теперь безнадежно…

Когда Марта подходила к нему, она слышала, как он без конца повторял имя «Вера».

— Григорий Александрович, kas tai? Кто эта Вера? – ласково спрашивала Марта, но он только повторял, что все теперь безнадежно.