Книга Вера, страница 121 – Алиса Клима

Ларионов качал головой, но в глазах его была горечь.

— Я не хотела принимать, что он родится тут, на зоне, за колючей проволокой, что я голодом его морю, и жила поэтому так, словно его во мне нет. На днях я получила письмо о том, что мужа расстреляли, а мать моя сильно больна, – продолжала Лариса спокойно, словно смирившись с судьбой, – и не смогла больше скрывать.

Ларионов был мрачен. Сколько раз он слышал эти слова: «расстрелян», «забрали», «умирает»… Лариса была ему глубоко симпатична, и он чувствовал, как грудь его сжималась от боли.

— Черт-те что! – выругался он.

Лариса усмехнулась.

— Григорий Александрович, – тихо сказала она, и на глазах ее навернулись слезы. – Если он родится живым, вы его прямиком отправьте в дом малютки. Я бы не хотела его видеть.

Лариса вдруг достала из кармана телогрейки рукодельного тряпичного ежика.

— Я смастерила малышу игрушку из лоскутков: ему ведь нужно будет чем-то играть, – почти прошептала она.

Ларионов почувствовал, как слезы сдавили его горло.

— Не говори глупости! – вдруг сердито пробурчал он. – Родишь и выкормишь. Тебе дали пять лет. Выйдешь отсюда со своим малышом. А живым он родится… если ты позаботишься о себе.

Ларионов нахмурился, понимая, что позаботиться о ней мог только он.

— С питанием я решу вопрос, на лесоповал больше не пойдешь. Ты же библиотекарем была? – спросил он, о чем-то размышляя.

Лариса вяло кивнула.

— Вот и займешься нашей библиотекой. Пора ее тоже привести в порядок. А у нас никто не знает ничего о библиотечном деле.

— Зачем вам это? – спросила Лариса спокойно, но с легким оттенком нежности и жалости в голосе.

— Ты же готовишься стать матерью, – сказал он, краснея от смущения.

Лариса улыбнулась краешками губ, чувствуя в нем нерастраченную нежность и думая о том, как ему не хватает счастья и семьи.

— Нет, я про библиотеку… Просто чтобы занять меня чем-то?

Ларионов устремил взгляд сквозь Ларису.

— Скотство опостылело, – сказал он сухо, надел фуражку и вышел из комнаты.

Ларионов приказал Сашке подержать Ларису на спецпайке в медпункте, пока та не окрепнет, и устремился в первый барак. Ему необходимо было видеть Ирину, поговорить с ней, чтобы унять свою боль. Он думал о Ларисе; о том, какой чудесной матерью она будет. Перед глазами у него в тумане невыплаканных и непозволительных мужчине слез все стоял этот образ рукодельного ежика. Ему нестерпимо хотелось сейчас же сжать Ирину в своих объятиях, чтобы направить в это русло огонь сжигавшего его месяцами напряжения.

Лариса была необыкновенно красивой женщиной. Она была красива простой, но ясной русской красой. Ее волосы цвета темной пшеницы, напоминавшие ему солнечный день и летнее русское поле; ее серые умные глаза, похожие на утреннее октябрьское небо; ее волевой подбородок и прямая спина, свидетельствовавшие о стойкости и натуре организованной, делали ее образ законченным, как у античных скульптур. Лариса с ее меланхолией напоминала широкую реку, несшую неспешно воды меж бескрайних полей. Ларионов думал о том, какая она была бы прекрасная жена, любящая своего мужа надежной любовью без пафоса и жеманства, но с готовностью стоять за его спиной, и его распирали растущие ярость и несогласие.

Только Ирина, с ее обнаженной душой и неспособностью лгать, могла сейчас дать ему облегчение. Даже ее брезгливое к нему отношение не пугало его. Она была справедлива и честна. Ларионов боялся признаться себе в том, что хотел видеть ее потому, что ждал ее поддержки, что ему трудно было жить без такой поддержки в последнее время. Он искал тепла.