Книга Вера, страница 118 – Алиса Клима

Он начал быстро ходить вдоль избы Ларионова, считая шаги, чтобы не слышать этого внутреннего голоса, который говорил ему страшные вещи. Он шмыгал носом и потом принялся читать Блока; и от этого вышагивания и скрипа фонарей Блок казался еще более свирепым со своим «Аптека, улица, фонарь…». В ритме его стиха слышался приговор, который уже давно приведен в исполнение.

Ларионов уже тоже знал о смерти Рахович и что ее похоронили в Сухом овраге, где она умерла в больнице после долгих, мучительных недель болезни и борьбы Пруста за ее жизнь скудными средствами. Смерти в его лагпункте не были частыми вследствие его лояльности к заключенным, но каждая смерть напоминала ему о том, что жизнь в лагере была тяжелой, даже несмотря на его усилия, и для части заключенных – непереносимой. Он тер виски и мучительно думал, что все потуги тщетны.

То он представлял веселые картины изменяющейся к лучшему жизни, которые сулила работа Комитета; вспоминал горящие глаза людей, стремившихся воспрянуть из самой тьмы пропасти, в которую их погрузили; вспоминал благодарный взгляд Ирины на последнем собрании (с оттенком милосердия и грусти) и ее строгое, уверенное лицо; то все ему рисовалось в самых мрачных тонах и он представлял заключенных, особенно женщин, с их вечным упреком и усталостью в лицах; думал о словах Ирины, когда она назвала его «палачом»; и тогда ему казалось, что надежды для него быть не может, и он хотел сгинуть, как другие, чтобы от него не осталось и следа, ибо какой след мог оставить он – «палач» в их глазах и ничтожество в собственных.

Ларионов с тоской думал об общей безысходности для страны в подобной ситуации. Сколько людей стремились в лагере к улучшениям? Это были единицы. Те, кого более всего страна старалась раздавить. Масса народу просто представлялась ему загнанными в условия выживания животными. Единственная возможность улучшить жизнь была – отдать власть таким, как Александрова, Биссер, Скобцев и им подобным. Но именно их и им подобных расстреливали и изолировали, лишали всякой власти и способности на что-то влиять. Одним из самых страшных последствий происходящего Ларионов видел совершенное обесценивание жизни человека, привыкание к насилию. Замылились слова «убить», «расстрелять», «ликвидировать». Уже посадка на этом фоне казалась спасением, а срок в десять лет – гуманностью. И многим лагеря тоже казались гуманными – там перепадали какие-никакие деньги, открывались лавки, давались пайки, койки и помывочные. И кому-то казалось странным недовольство этим положением, а все потому, что и свобода, как и жизнь, были ценны лишь для единиц.

Ларионов увидел фигуру Паздеева, с необычайной интенсивностью снующую взад и вперед за окном. Он вышел на крыльцо и окликнул его. Тот подскочил к начальнику с неизменной готовностью помочь. Ларионов приказал ему войти в дом. Паздеев последовал за майором. В комнате Ларионов попросил его снять шинель, так как было натоплено, и сесть на диван. Паздеев так и сделал и присел, нервно облизывая обветренные алые губы. Его правый глаз слегка косил, и Паздеев выглядел очень трогательно, когда старался быть серьезным. Ларионов едва скрывал улыбку.

— Как служится, Паздеев? – спросил он сухо, чтобы не выдать причину приглашения Паздеева, то есть свои одиночество и метания.