Книга Вера, страница 104 – Алиса Клима

Ирина своей правдой и бесстрашием будто снимала с него старую кожу, и он чувствовал почти физическую боль от этого освобождения. Не так Ларионов думал, он будет жить, когда сражался за революцию, – не морить людей в Сибири голодом он хотел, не с Анисьей разделять постель, не в глуши лагпункта спиваться от понимания этого своего бессилия и несправедливости, которая с ними приключилась.

В нем то закипала ярость на Ирину за отпор, который она ему давала, и унижение, которому его подвергала, то возникало сострадание к ее мукам в лагере. Ему казалось, что она, как никто другой, чувствовала страдания от одного того, что была заключена на зоне. В Ирине он видел внутренние силы и свободу, которые она не умела скрывать, и это могло стоить ей жизни, будь рядом не он, а кто-то другой – такой как Грязлов. Но даже теперь, после того как она окончательно дала ему понять, что никогда не соприкоснется с ним, он испытывал к ней еще бо́льшую нежность и тягу.

Ирина своим упорством в отвоевывании человеческой территории вопреки отчаянию, порождала в Ларионове надежду. Он сам не знал, в чем была его надежда, но надежда – не предмет, а состояние; и это состояние стало укрепляться в нем через отчаяние. Он видел в Ирине родство, но ее душа была обнажена перед этим миром, ее душа говорила всем о своих боли, мечтах, страданиях, вере, а его душа была замурована и спрятана от всех и от него самого. Он боялся столкновения со своей душой потому, что человек, столкнувшись с ней, не сможет больше жить в притворстве. Самое сложное решение для любого человека – принять сторону своей совести и остаться на этой стороне. Осознание собственной жизни оказалось крайне болезненным процессом.

Ларионов стал чувствовать беспокойство, которое он уже однажды испытал, когда встретился с Верой и ее семьей. Тогда он вдруг увидел, что теперь решалась его судьба; и после он жалел много лет, что его непреклонная гордость, горячность и страх обнажить до конца свою душу развели его со счастливой судьбой. Так и теперь Ларионов видел, что происходило что-то важное с ним, и он стоял снова близко к главному решению в своей жизни. Он стал понимать, как далеко отбросил его жребий от возможности дотронуться до счастья. Он пытался найти равновесие в отчуждении, отрицании, пьянстве и забытьи. Но это словно была вода, от которой невозможно оттолкнуться. Однако и в надрывном вскрытии боли собственной души, казалось, не было возможно никакое равновесие. И все же, чем более Ларионов позволял боли вытекать из его ран, тем свободнее он становился день ото дня.

Ирина отказала ему в близости, и этот отказ не был связан лишь с близостью физической. Она не хотела соприкасаться с его миром – он был противен ей, Ирина им брезговала и не хотела принять. Это осознание своего статуса и порождало в нем боль. Ларионов отдавал себе отчет, что в его власти было взять ее силой, но он знал, что мог принудить Ирину к сожительству, но не мог заставить ее принять его.

Поначалу ему казалось, что Ирина права, обвиняя его в азарте. Она считала, что он желает ее только оттого, что не может подчинить. Но теперь он думал иначе. Лежа на своей постели в одежде и не в силах заснуть, Ларионов все яснее стал осознавать, что не знает, отчего он желает ее, и более того, чувствовал, что желание его было не в том, чтобы испробовать ее тело. Ему действительно хотелось нравиться ей, хотелось видеть ее желание, он хотел стать предметом ее нежности и гордости, быть нужным ей. Ларионов боялся сказать себе, что хотел, чтобы она полюбила его. Но именно так и было. Он желал, чтобы Ирина была в него влюблена, ему хотелось познать, каково это – быть любимым избранной женщиной. Ларионов словно пытался оживить давно мертвый образ несостоявшегося счастья с Верой, которая была тоже избрана им. И думал с усмешкой, что, видно, не дается ему удача быть любимым избранными им женщинами. Видно, жестокая поговорка про сверчка и шесток именно об этом и о нем.