Книга Невеста тирана, страница 90 – Лика Семенова

Мать сидела на террасе, обнявшись со своим котом. Тот распластался на коленях, казалось, придавил ее, как тяжелая лоснящаяся шкура. Солнце уже зашло за скалы, и терраса освещалась ровным лиловатым светом, подчеркивая алебастровую белизну рук и прекрасного лица. И каждый раз, глядя на мать, Фацио задавался вопросом: неужели ее красоты оказалось недостаточно? Совершенной и безупречной? И каждый раз сознание царапала догадка, что в предписаниях могли ошибаться, неверно толковать. Или требовалось еще что-то, чего он не понимал. Чего никто не понимал. Измыслить черты совершеннее не мог ни один живописец.

Мать вернулась из своей поездки нежданно. И Фацио уже доложили о том, что произошло, как только он поднялся в комнаты из подземелья. Он был измотан и обессилен, но визит к матери невозможно было откладывать. Хотя бы для того, чтобы донести до нее свои распоряжения. Фацио уже точно знал, что она станет закатывать глаза, поджимать губы и требовать для Джулии всех возможных кар. Если святое место и сумело вселить в ее душу хоть немного благоденствия, то все усилия сошли на нет в единый миг.

Мать услышала шаги, повернулась, подала руку. Фацио коснулся губами тонких белых пальцев:

— С возвращением, матушка. Надеюсь, в святых стенах вы получили то, что искали.

Она скорбно опустила ресницы:

— Разве это имеет теперь какое-то значение?

Фацио подал знак служанке, та принесла стул, поставила рядом с креслом своей госпожи и тотчас удалилась. Фацио опустился на стул, какое-то время, как и мать, смотрел на темнеющую бухту, ожидая претензий и жалоб, но та молчала. Впрочем, это было предсказуемо — мать ждала покаяния.

Фацио скрестил руки на груди:

— Матушка, я недоволен тем, что вы сегодня учинили.

Мать замерла, точно ее заморозили. Застыло все: тело, взгляд, вздох. Она какое-то время сидела недвижимо, все так же глядя на море, наконец, медленно повернула голову:

— Я учинила?

Фацио видел сотни раз, как безупречный лоб слегка морщится, когда от возмущения поднимаются брови. Как поджимаются розовые губы, как глаза загораются дрожью подступающих слез. Сейчас она поднесет тонкие пальцы к виску, изобразит преддверие обморока и непременно велит подать воды с лимоном и позвать Мерригара. Но все это слишком давно не трогало.

Фацио устало выдохнул:

— Вы, матушка. Вы прекрасно понимаете, что если происходит что-то, о чем вы не распоряжались, это происходит с моего ведома или по моему приказу. Вы не уделили моей невесте должного внимания, поэтому я вынужден заняться этим сам.

Ее губы сжались в упругий розовый кружок. Отец уже назвал бы их куриной задницей…

— Ты решил обряжать эту невоспитанную дурнушку в то время, когда весь дом в трауре? Когда едва-едва успели убрать траурные полотнища? Ты не подумал, что могу чувствовать я? Что может чувствовать твоя бедная сестра, лишенная в горе простых радостей?

Фацио потер переносицу, ощущая непреодолимое желание подняться и уйти:

— Не драматизируйте, матушка — не вы одна понесли утрату. Вы ненавидели отца, а он едва выносил вас. Поэтому единственное, о чем вы можете здесь сожалеть, так только о том, что вы еще много лет обречены носить черное по человеку, которого ненавидели. Лишь это вас уязвляет.

Мать в изнеможении откинулась на спинку кресла, зажала рот ладонью, процедила сквозь пальцы: