Книга Древний Рим. Честь преторианца, страница 131 – Регина Грез

Но где-то внутри, глубоко-глубоко, сквозь гнет отвращения и страха прорастало зернышко жалости к мятежному духу, который с юных лет был вскормлен змеиным и растительным ядами, а также горечью страха.

И даже смутная греза о мирном существовании среди рукописей и поэтических строк, не смогла перебороть отраву подозрений, ненависти и обид. Чем могла помочь ему я – случайная гостья из другого времени? Зато кое-что попытаюсь сделать теперь для еще живущих в Риме.

— Оставайся здесь, Борат, я пошлю за Катоном. Мы расскажем, что именно Фурий тебе приказал.

Он смотрел на меня удивленно, будто не понимая.

— Я не стану лгать. Мой кинжал рядом с его телом. Моя одежда в его крови.

— Говорить буду я, а ты лишь подтвердишь правду. Фурий хотел умереть, но рука его дрогнула, и ты помог направить ее. Я помню каждое твое слово. Ты исполнил свой долг. Верно?

— Я не знаю. Кажется, так и было. Ты не виновата, – невнятно бормотал он. – Нет! Это сделал я один.

Замявшись, он вытирал окровавленную правую ладонь о расшитое серебром покрывало на сундуке.

— Ты спас меня и его тоже, разом прекратив мучения и тревоги, – срывающимся голосом убеждала я, прижимая другую его ладонь к своей груди. – Но более того, ты спас Рим от безумца. Оставайся здесь, будь тверд духом и Катон не осудит нас.

Наконец его глаза вспыхнули пониманием, он судорожно хватал воздух раскрытым ртом и кивал. Я пыталась улыбнуться, подбадривая его.

— Если кто-то решит, что ты убил Фурия по личным мотивам, без поручения Сената, без громких речей о смене власти, то мне тоже несдобровать. Нас легко отдадут на растерзание тому же обществу, что пирует сейчас в большой зале. Фурия уже нет, но осталась его последняя воля. Он хотел умереть красиво и теперь никто не повесит на него клеймо предателя и преступника. Хотя, может, и стоило бы…

Я знаю, ты очень его любил и до конца был предан. Борат, ради него, ради меня – скажи, что лишь направлял его руку, когда он молил о скорейшем избавлении от тягот жизни!

Его суровое лицо прояснилось, морщинки на лбу расправились.

— Я тебя понял, Валия. Ты права, ты права…

С той памятной ночи во дворце минула ровно неделя. Надеюсь, то была моя последняя ночь на Палатинском холме. Едва рассвело по приказу Катона меня увезли в дом матроны Сильвии Курионы. «С глаз долой, из сплетен вон», если перефразировать известную поговорку.

Будто и не было у цезаря никакой невесты, все вздор и пустые хлопоты. Не сомневаюсь, скоро мое имя здесь будет забыто, а образ растает словно дым от сжигаемых ценных смол.

Конечно, я очень благодарна Катону, он поступил как мудрый и дальновидный политик. Немедленно объявил о самоубийстве Фурия, созвал экстренное заседание Сената, на котором после многочисленных громких споров императором был объявлен Клавдий Пизон, чудом избежавшего гибели от рук безумного родственника.

Еще бы, ведь Катон заранее известил его о предстоящей казни, и потому Пизон вовремя укрылся на вилле самого Сенеки, с которым был связан давней дружбой. Правда, после смерти Фурия кое-кто рассчитывал на возвращение Риму республиканских прав и привилегий. Возмущенный рев нескольких сотен преторианских глоток быстро заглушил слабые ростки демократии.

Двум легионам Клавдий обещал в скором времени выплатить все долги и рассмотреть возможность повышения жалованья. Армия ликовала. Осталось лишь торжественно проститься с усопшим тираном и вдохнуть в сердца свободных квиритов новые чаяния о лучшей жизни с весьма образованным и немного флегматичным императором Клавдием.