Книга Перстенёк с бирюзой, страница 52 – Лариса Шубникова

Знал Норов, что надо отпустить ее, руки убрать, а не сдюжил. Потянул боярышню к себе и приложился к белому челу губами:

— Ступай, – выпустил из рук чудо кудрявое. – Ступай, не доводи до греха, – и отвернулся.

Миг спустя услыхал тихий голос боярышни:

— Вадим Алексеич, а если не привыкну к тебе?

Норову только и осталось вздохнуть тяжко и обернуться к кудрявой; та застыл в дверях гридни – поникшая и несчастная.

— Если да кабы… – ворчал. – Настя, ты вон пса лютого приветила, а я что ж? Зверь позлее?

— А если сам раздумаешь меня сватать? – говорила торопливо, во взоре горяую надежду прятала. – Боярин, ты погляди, растяпа я. Какая ж из меня хозяйка Порубежному? И курносая, ты сам сказал. И кудри у меня бесноватые, сами по себе живут, – подумала немного и снова принялась словами сыпать: – Плакса я, унылая. Болтаю много. Вадим Алексеич, миленький, я жизнь твою порушу! Ведь бестолковая совсем!

Норов хоть и в злобе был, и отчаянья хлебнул, а все ж не сдержался и усмехнулся:

— Как порушить то, чего и не было? А что до кудрей и курносости, так оно в тебе и нравится. Рядом со мной тебе плакать не придется, а болтать вздумаешь, зови, послушаю. Настасья, ты отговаривать меня принялась? – голову к плечу склонил и прищурился. – Напрасно времени не трать.

Боярышня и вовсе опечалилась, опустила голову низехонько:

— Что ж, твоя воля, – поклонилась поясно. – Благодарствуй за добрые слова и посул обождать.

Боярышня ступила в сени, да девку кликнула, какая уж проснулась и топталась поодаль. Велела со стола убрать и подать боярину, что укажет.

Норов так и остался стоять в гридне, глядя на стол, что собрала для него Настя: ложки валяются, пирог недоеденный засыхает, каша остыла.

— Настёна, а ведь правая ты… – прошептал. – Сей миг и порушила жизнь мою нелюбовью. Так противен тебе? Да чем же, кудрявая?

От автора:

Шапка лета - середина лета

— Вадимка, ты чего-то сам не свой, – писарь изводил Норова расспросами. – Стряслось чего? Иль так затосковал?

— Дед, ты чего делал? Вот и делай! – вызверился боярин. – Не донимай.

— Злыдень ты, – отбрехивался дедок. – Чего так скоро обернулся? Сидел бы в Гольянове, брюхо чесал. Без тебя тишь да гладь, да божья благодать. Нет, воротился и все порушил.

— Чего я тебе порушил, хрыч старый? Спать не даю? Так иди и спи сколь хочется! – Норов вскочил с лавки и заметался по гридне.

— О как…, – Никеша почесал писалом висок. – Кто это тебя разобидел?

— Ах ты… – Норов аж слова растерял, – коряга старая! Вещун недоделанный! Никто не обидел, а кто б решился, уж не дышал! Ясно тебе?!

Писарь рот открыл, ресницами белесыми захлопал:

— Батюшки святы… – перекрестился. – Вадимушка, родненький, ты не заболел? Сколь тебя знаю, так-то ты не вопил.

Норов кулаки сжал до хруста, но унялся:

— Не серчай, Никеша. Уж больно не ко времени ты разговорился. Ты давай, обскажи, что тут без меня творилось? – Вадим головой потряс, стараясь выкинуть из головы окаянную боярышню.

— Так эта…, – писарь наново принялся чесаться, – второго дня боярыня Ульяна выперла с подворья Дарью. Приметила, что та поворовывала. Перед тем Васютка Рожковых угодил ногой в яму и кость переломил. Боярышня Настасья привела во двор пса сатанинского. Ой, потеха была! Ульяна Андревна ругалась, а боярышня за пса горой стояла. Так и переупрямила тётку-то! Теперича пёс по двору бегает, сторож справный получился. Вадимка, кур-то не он душил, а лисица. Так серый ее загрыз и тётке Ульяне под ноги свалил. Ой, крику было! Но боярыня велела пса приветить и каши ему носить.