Книга Перстенёк с бирюзой, страница 49 – Лариса Шубникова

— Не такой уж и добрый. Для себя стараюсь, а стало быть, корысть во мне, – сказал непонятное, да взглядом обжёг.

Настя чуть попятилась, потянула руку из горячих пальцев Норова:

— Полина вечор пироги пекла постные. Так я подам? – отступила на шаг.

— Пироги, говоришь? – чуть нахмурился. – Подай. И сама с пирогами приходи, одному утричать тоскливо, – накинул на ее плечо рушник.

— Я мигом! – и бросилась в сени.

От автора:

Канопка -глиняный сосуд, выполняющий функции кружки

Телешом- голым

— О чем думала, Настя? Что в голове твоей кудрявой сотворилось? Взор такой откуда? – Норов метался по гридне, ждал боярышню нетерпеливо.

Остановился у оконца, не снёс покоя, да снова принялся бродить. Через миг уселся на лавку, положил руки крепкие на стол и задумался.

Такой боярышни он еще не видал: взгляд и горький, и сладкий, лик нежный, светлый, а меж бровей складка горестная. Хуже того – увиделась в ней не девчонка юная, но девица, да такая, что глаз не отвести. Плавность в Насте появилась, нежность теплая, а кудри уж не смотрелись потешными, а самыми что ни на есть шелковыми.

— Что стряслось с тобой, птичка-невеличка? – шептал Норов. – Обидел кто? Нет... – сам с собой разговор вёл, – от обиды красы не прибывает.

Вскочил, снова уселся и сей миг вызверился, себя укорил:

— Как баба, право слово! – крикнул, а потом услыхал шаги торопливые.

Через малое время в гридню вошла Настя: в руках кувшин, горшок с кашей, исходящей паром, а на плече долгий чистый рушник.

— Тётенька Поля проснулась и каши запарила, – суетилась, расстилала на столе белую холстинку. – Садись, Вадим Алексеич, сейчас и пирогов принесу, – положила ложки и бросилась вон.

Вадим, себя не узнавая, улыбнулся, забыл давешнюю злость, будто и не было ее никогда. Глядел, дурилка, вослед Настасье и если б не уряд, пошел за ней. Ждать-то муторно, несладко.

Да боярышня долго не возилась и вскоре явилась с пирогами, караваем и канопками:

— Изволь, – подала нож, подвинула боярину хлеба, а сама встала рядом со столом, как и положено хозяйке.

Норов указал боярышне на лавку:

— Садись, Настя, в ногах правды нет, – а потом и сам присел, взялся за каравай. – Горбушку? Плесни медка, вода в бочке студеная, по сию пору щеки горят, согреюсь.

— И каши, – Настасья раскраснелась, потянулась к горшку. – Тебе с горкой, без?

— Стои, каши из горшка не выкладывай. Самая вкуснота, когда она с дымком в посудине, – Вадим будто проголодался сильнее. – Ложку бери и черпай. Да что смотришь? Бери, сказал.

Она и не перечила, взяла ложку, зажала в кулачишке, как дите малое, и потянулась за варевом, а когда ухватила, дуть принялась на горячую: щеки румяные, губы яркие, очи блескучие. Норов глаз не сводил с Насти, примечал и шею нежную, и завиток мягкий над ушком, и изгиб бровей – тонких и темных.

— А ты? – Настя замерла с ложкой у рта. – Чего ж не ешь? Может, иного чего принести? Так я мигом! – потянулась с лавки.

Норов развеселился, ухватил боярышню за косу, сидеть заставил:

— Куда ж ты все бежишь? – говорил, лаская шелк волос, зажатых в кулаке. – Привязать тебя, чтоб остановилась? Ты уж скажи как вязать? За ногу иль за руку?

Она засмеялась, косу свою потянула из боярской ладони:

— Куда ж мне бежать? Ворота крепкие, заборы высокие. Далеко ли убегу? Не вяжи, Вадим Алексеич, – просила шутейно. – Отпусти.