Книга Перстенёк с бирюзой, страница 140 – Лариса Шубникова

Софья помнила застолье в честь именин отца, когда услыхала, что все они, отпрыски боярина Норова, разного понахватались. Митьку самолично пестовал отец, Мотька – любимец развеселого писаря Никеши, которого не стало лет семь тому, а вот она, смурная боярышня, – всехняя, но и ничейная.

Про себя Софья мыслила, что она материна. Любила ее до слез и почитала выше иных. Все разуметь не могла, как мать, какая ни разу ни на кого не крикнула, так крепко держит в своих руках немалое Порубежненское хозяйство. Как смогла улыбчивая и добрая женщина ужиться с суровым отцом, да быть той одной, с кем он смеялся счастливо и зубоскалил похуже шебутного Мотьки. Сама же боярышня, если кого и боялась, так только матери и ее горестного взгляда в тот миг, когда узнавала она о дочери дурное.

Софья тяжко переносила материну печаль о ней, и всякий раз, когда такое творилась, бежала к ней в ложню, садилась на пол у ног и клала голову ей на коленки. Боярыня Настасья никогда не начинала разговора первой, ждала слов дочери, а та вину свою разумела только лишь при матери и начинала говорить. И так обсказывала, и эдак, а под конец только и понимала, что виноватая кругом.

Мать целовала Софьюшку в кудрявый висок, мягко гладила шелковистые волосы и прощала. Много время спустя, молодая боярышня поняла – начни мать ругаться, так и проку в том не было бы: пока сама не разумеешь, никто в голову не втолкнет.

Но промеж того Софья и у других невольно перенимала науку: у отца взяла мудрости сколь смогла постичь, у дядьки Ильи – торгового проворства ухватила, у тётки Ульяны поднаторела во власти, а у Шаловской большухи Ольги выучилась метать стрелы.

И ведь училась не с того, что хотелось, а со скуки. А как иначе? В девичьей тоскливо, муторно, а Софья того не терпела. Сидеть сиднем весь день – не по ее нраву. За то частенько ругали ее тётка Ульяна, любившая уряд во всем, да отец, который дивился характеру дочери, ее упрямству, своеволию и непоседливости.

И отец, и тётка силились сладить с Софьей, да остались ни с чем. Угомонила молодую боярышню мать, отпустив ту бывать на реке, глядеть на ладьи и говорить с приезжими, а потом и ведать делами торговыми, считать мыт и мзду с лотошников. Соня помнила, как боярыня Настасья без слов выслушала упрёки мужа и тётки в потакании, но на своем настояла и дала воли боярышне столь, сколь смогла.

Теперь воля та взросла, расцвела: властвовала Софья, делами ведала, еще и злата стяжала для рода Норовых. Правда, исподтишка. А как иначе? Можно ль девице верховодить? Урядно ли указывать? Для того в помощь ей был дядька Илья. Но таись, не таись, а народец знал, в чьих руках торжище.

Промеж того Софья и людей училась разбирать, вот то и было самым интересным.

Вот взять братьев: старшого Митьку считала оплотом. Сам отец прочил ему боярство, с того и передал под руку полусотню, обучил мечному бою и премудростям рати. Софье думалось, что Митяй с тем и родился – оборонять, властвовать и творить суд. Знала боярышня, что боярский долг лежит на старшем брате, держит его и правит его жизнью. Вся его судьба была известна с самого начала и до конца.

С Мотькой любопытнее! Софье-то виделся он прибаутником, потешником, иным разом и вовсе полоумным, а на поверку-то все иначе. Матвей – скрытный, хитрый. Вытянуть из него правду – семь потов пролить. Боярышня принялась за ним подглядывать, да узнала многое, чего не ведал никто: в мечном бою равных ему не было, уступал и сам отец, и старшой брат. Торговаться с ним – напрасно тратить время, а отправить уговариваться – знать, что его возьмет. Болтун болтуном, а уж год ходил на ладье, да за собой еще две водил. Возвращался завсегда с прибытком и с глумливой улыбкой на наглой морде.