Книга Перстенёк с бирюзой, страница 132 – Лариса Шубникова

— Не упрётся, – Норов оправил опояску и вышел на крыльцо. – Побежит, еще и спасибо скажет. Вот Ульяна может, того и бойся, дед.

— Ништо, Вадька, – дедок хохотнул. – Сейчас ее Настасья Петровна разжалобит, порыдают обое, и все сладится. Невеста твоя кого хочешь уговорит, ай не знаешь? – зловредный посопел малое время: – Вадим, радый я за тебя. Ожил ты, шутейничаешь, чудишь. Безобразничать принялся. Когда б еще таким стал, если б не Настасья?

— Я дурю, а ты радый? – Вадим заулыбался, разумея, что зловредный дедок правый, что счастья прибыло и плескалось оно теперь во все стороны.

— А как иначе? – писарь прижал к себе каравай. – Ты дуришь, и я следом. Всяко лучше, чем рыдать и харю твою изуверскую разглядывать. Иди, Вадимушка, иди к Илюхе, а я уж тут пригляжу. Вон встану под окошком у Ульянки и постерегу. Полезет бежать, так я крик подниму.

Норов оглядела писаря своего заполошного, а потом взял да обнял крепенько:

— Спаси тя, дед.

— Не на чем, – писарь прослезился, посопел: – Вадька, сейчас хохот пойдет по Порубежному. Два раза за день сваты в твой дом лезут.

— Пусть хохочут. То с радости, не с гадости. А кто ядом изойдет, тому язык вырву и сожрать его заставлю. Что смотришь, коряга? Не веришь? – Норов свел брови к переносью.

— Свят, свят… – дедок попятился. – Сатана ты, как есть сатана! – продышался писарь, а потом опять застрекотал: – Вадька, а подарки-то? Что Илюха принесет?

— А вот об том не тревожься, – Норов шагнул с приступок идти к дядьке. – Он побогаче многих будет.

— Это как это? – дед захлопал ресницами. – Бездомный же!

— Дома нет, тут твоя правда. Зато ладей своих пяток и все с товаром ходят. Ты как сам мыслишь, с чего Илья к князю не вернулся и тут осел? Теперь в Порубежном и торжище, и деньга. Это ты, Никешка, прохлопал.

Норов пошагал к воротам, смеясь. А как иначе? Уж очень потешно писарь на крыльце запричитал, потом возрадовался:

— Свезло Ульянке, ой, свезло!

Настасья металась по ложнице. На эти ее мучения неотрывно глядела тётка Ульяна: сидела на лавке простоволосая в одной рубахе тонкого полотна.

— И чего тебе неймется-то, Настя? Спать ложись, свадьба завтра. Спозаранку в мыльню, потом иные хлопоты. Умаешься.

— Тётенька, а ты чего ж? – боярышня остановилась посреди ложни, глянула на Ульяну. – И твоя свадьба завтра, так сама ложись. Мешаю тебе?

— Какой тут сон, все бока отлежала почитай за две седмицы, наспалась так, что лик вспух, – тётка поникла. – Настёна, ты вот рядом с попом всё время обреталась, так ответь, почто обряды такие? Кто ж придумал, невест взаперти держать? Хоть на двор выпускают, в мыльню да церкву. И на том спасибо.

Настя и рада бы говорить, но тоска одолела. Вадима после рукобития* видала лишь два разочка – на привете* и в церкви на причастии. Да все средь людей и вместе с тёткой, какая глаз с нее не спускала, а с Норова – тем паче. Соскучилась боярышня, поникла. Но тётке все ж порешила ответить – за разговором всяко легче:

— То еще до Крещения было, тётенька, – Настя тихонько присела на лавку к Ульяне. – Когда многих богов почитали. Запирали невесту, чтоб спрятать ее от яви, будто похоронить.

— Как это похоронить? – тётка любопытничала.

— А так, голубушка. Была девка, а к свадьбе вся и вышла. С того и обряд. Невесту запирают, прячут, дел никаких не дают делать. Мертвые же недвижные. Вот и нас заперли, обездвижили, даже иголки с нитками отобрали. В старину еще и кормили невест. Мертвые же сами ложку не поднимут. На капище вели под платом и говорить не велели. Мертвые же не говорят. И нам завтра плат накинут, когда в церковь поведут, и мы молчать будем, пока батюшка не спросит. А когда на капище огнем женили молодых, тогда и брались они за руки, вязали поверх холстинку и ходили вкруг костра трижды. Вот прямо как на венчании, вкруг аналоя водят, а святой отец укрывает руки молодых епитрахилью. Потом уж и плат снимали, муж показывал новорожденную жену яви. Возродилась из мертвых, женщиной стала. И нам плат скинут после венчания, – Настя взялась за гребень, принялся кудри чесать: по ночному времени и сама сидела с разметанной косой, как и Ульяна. – Я вот раньше понять не могла, с чего на свадьбах плакальщицы воют? Венчание же, не беда какая, а праздник. Потом уж и разумела, так будто хоронят девушку.