Книга Пока смерть не разлучит нас, страница 76 – Мэри Джонстон

— Я понимаю вас, сэр Джордж, и благодарю. Можно задать вам один вопрос?

— Какой?

— Скажите, получив распоряжения Компании, вы исполните их в точности?

— В точности, ибо я давал служебную присягу.

— Еще два слова, сэр, – продолжал я. – Когда вы прочтете письма Компании и узнаете, что повелел вам король, я больше не буду связан тем честным словом, которое дал вам в то утро, за церковью. По крайней мере, в этом отношении я буду свободен?

Губернатор нахмурился.

— Не усугубляйте свое и без того плачевное положение, капитан Перси, – сурово сказал он.

Я рассмеялся:

— Напротив, сэр Джордж, я собираюсь его улучшить. «Счастливое возвращение» уже бросило якорь – мне это видно из окна. Не смею долее злоупотреблять временем вашей чести.

Я поклонился и вышел. Ирдли, все так же хмурясь, продолжал неподвижно смотреть на огонь.

Мир утопал в сиянии великолепного заката. На западе от горизонта до головокружительных высот громоздились массы темно-багровых и малиновых облаков, угрожающе нависших над темнеющей землей. На востоке облака были бледнее, и от восточных небесных бастионов к западным спешили гонимые ветром мелкие тучки, на востоке темные, на западе красные. Ветер крепчал, вода в реке, там, где ее не окрасил закат, казалась сине-зеленой.

— Ко всему прочему еще и буря, – пробормотал я.

Когда я проходил мимо гостиницы, до меня донесся взрыв самодовольного хохота, а затем множество голосов громко запели разухабистую застольную песню. Я понял, что милорд пьет и поит других, празднуя прибытие приказов, которые доставило «Счастливое возвращение». Дом священника был погружен во мрак. Войдя в гостиную, я высек огонь, зажег факелы и обнаружил, что я здесь не один. На полу, у погасшего камина, касаясь юбками холодной золы, сидела мистрис Перси. Сложенные руки она положила на низенький табурет и уронила на них голову. Мне было видно ее лицо – правильное, холодное и неподвижное, как у мраморной статуи. Несколько мгновений я стоял и смотрел на нее, но она так и не шелохнулась; тогда я сходил за дровами, разжег в камине огонь, и сумрачная зала вновь озарилась ярким светом.

— А где Ролф? – спросил я наконец.

— Он хотел остаться, но я не позволила, – ответила она. – Мне хотелось побыть одной.

Она встала, подошла к окну и прислонилась лбом к решетке, глядя на неспокойное небо и торопливо бегущие воды Джеймса.

— Что я наделала! Лучше бы мне оставаться одной! – промолвила она тихим, прерывающимся голосом. Она стояла ко мне спиной у тускло сереющего окна, и я знал, что она плачет, хотя из гордости старается скрыть это от меня. От жалости у меня защемило сердце, но мне нечем было ее утешить. Наконец она обернулась.

На столе стояли пирог и графин вина.

— Вы устали и взволнованы, – сказал я, – а между тем скоро вам могут понадобиться все ваши силы. Садитесь за стол, поешьте и попейте.

— Ибо завтра мы умрем, – добавила она и рассмеялась дрожащим смехом. Ее ресницы были влажны от слез, но гордость и мужество уже возвратились к ней в полной мере. Она выпила вино, которое я ей налил, и мы заговорили о разных второстепенных предметах: о сегодняшней игре в шары, об индейце Нантокуасе, о бурной ночи, которую предвещали тучи и все усиливающийся ветер. После ужина я позвал к жене ее служанку Анджелу, а сам вышел на темную улицу и зашагал к гостинице.