Книга Пока смерть не разлучит нас, страница 176 – Мэри Джонстон

Я крикнул, чтобы он замолчал, и без сил прислонился к столу.

— Будь ты проклят! – крикнул я. – Ты ее убийца! Убийца!

Он поднял поникшую голову и посмотрел куда-то мимо меня с тою же странной, едва заметной улыбкой.

— Я знаю, – проговорил он с достоинством, которое по временам проглядывало в его манере. – Если хотите, вы можете сыграть роль палача и казнить меня. Но вряд ли в этом будет хоть какой-нибудь смысл. Я уже принял яд.

Комнату заполнял солнечный свет, и ветер с реки, и трубные крики лебедей, улетающих на север.

— «Джордж» уже готов к отплытию, – продолжил он, помолчав. – Завтра или послезавтра он отправится в Англию с вестями об этой резне^[136]. Я поплыву на нем, и не пройдет и семи дней, как меня похоронят в море. Существует тайный, медленно действующий яд… Я не хочу умереть в краю, где я проиграл все, и не желаю умирать в Англии, где Бэкингем сможет увидеть мое лицо, вот почему я принял этот яд. Что до итальянца, который лежит там, на полу, то в Англии его ждали арест и казнь. Он предпочел более быстрый уход из жизни.

Он замолчал, и голова его склонилась на грудь.

— Если вы согласны с естественным ходом вещей, – продолжил он наконец, – то не могли бы вы сейчас уйти? Из меня нынче плохой собеседник.

Его рука продолжала медленно постукивать по письму, а взгляд был направлен куда-то за мою спину.

— Я все проиграл, – пробормотал он. – Не знаю, почему я так плохо провел эту партию. Ставка была высока – и у меня нет средств, чтобы отыграться.

Его голова опустилась на лежащую поперек стола руку. Что до меня, то я простоял рядом с минуту, стиснув зубы и сжав кулаки, а потом повернулся, вышел из комнаты, спустился по лестнице и вновь оказался на улице. Под окном в пыли лежал мой кинжал. Я подобрал его, вложил в ножны и пошел прочь.

На улице было очень тихо. Все окна и двери были закрыты и заперты на засовы; ни единая живая душа не побеспокоила меня ни словом, ни любопытствующим взглядом. Вопли дикарей, доносившиеся из леса, прекратились, и только пронизывающий ветер не стихал, принося со стоящей на реке «Надежды» звуки песни. Для матросов на ее палубах домом было море, а не наша гавань; и они могли с легкой душою петь, в то время как над домами поселенцев подымался дым, а на их порогах лежали тела убитых.

По тихой, освещенной ярким весенним солнцем улице я прошел к дому пастора. Деревья в саду стояли голые, цветы давно пожухли. Дверь не была заперта. Я зашел в дом, прошел в залу и широко растворил тяжелые ставни, потом остановился и огляделся вокруг. Ничто здесь не изменилось; все осталось, как в ту бурную ноябрьскую ночь, когда мы ушли отсюда. Возможно, мастер Бак редко бывал дома, или же он был слаб и ему не хватало сил что-либо поменять. Все выглядело так, словно мы покинули эту комнату всего час назад, разве что теперь в камине не горел огонь.

Я подошел к столу и увидел, что на нем лежат книги Джереми Спэрроу: стало быть, дом пастора опять какое-то время был его жилищем. Рядом с книгами лежал пакет, обвязанный шелковой лентой, запечатанный и адресованный мне. Быть может, губернатор вчера отдал его на хранение мастеру Баку – так ли это было, я не знаю до сих пор; во всяком случае, теперь пакет лежал передо мной. Я посмотрел на надпись «Отправлено с “Надеждой”» на обертке и вяло спросил себя: кому в Англии вздумалось писать мне; потом сломал печать и развязал шелковую ленту. Внутри обертки находилось письмо, начинающееся словами: «Джентльмену, оказавшему мне услугу».