Книга Пока смерть не разлучит нас, страница 128 – Мэри Джонстон

— Домой, – сказал я.

— Домой, – тихо повторила она.

В дверь осторожно постучали.

— Это мастер Ролф подает нам знак, – сказала она. – Мне больше нельзя здесь оставаться. Скажи мне, что любишь меня, и я пойду.

Я прижал ее к себе еще теснее и прильнул губами к ее склоненной голове.

— Разве ты не знаешь, что я тебя люблю?

— Знаю, – ответила она. – Ты доказывал мне это не раз. Скажи мне, что веришь, что Господь будет к нам милостив. Скажи, что мы еще будем счастливы, потому что… О, нынче у меня так неспокойно на душе.

Ее голос прервался, и она замерла в моих объятиях, дрожа и пряча лицо.

— Если лето для нас никогда не настанет, – прошептала она, – тогда прощай, мой любимый, прощай, мой муж. Может быть, я принесла тебе погибель, но я также принесла тебе любовь – очень сильную. Прости меня, поцелуй и отпусти.

— Ты моя жена, возлюбленная и чтимая, – сказал я. – Не тревожься, не думай о дурном. Мое сердце предчувствует лето, радость, покой и возвращение домой.

Мы поцеловались с печальной и торжественной нежностью тех, кто расстается перед дальним путешествием или войной.

Когда дверь отворилась и Джослин торопливо вышла, прикрывая лицо плащом, я не сказал Ролфу ни слова, но мы крепко пожали друг другу руки, и каждый из нас еще раз осознал, что у него есть настоящий друг. Они ушли, тюремщик запер за ними дверь, а я вернулся к скамье под окном, упал на колени и, положив на нее скрещенные руки, уткнулся в них лицом.

Кроваво-красное солнце упало за лес, окрасив воды реки таким же карминным цветом. В небе не было видно ни тучки, только яркий багрянец, заливающий его до самого зенита; на этом фоне лес выглядел чернильно-черным, как краска, которой индейцы расписывают себя, перед тем как вступить на тропу войны. Потом алое сияние померкло, и настала ночь, звездная и безветренная. В камине горел огонь. Я оторвался от окна, подошел к камину, сел и, вглядываясь во впадинки между вишневыми угольками, начал рисовать себе в них всякие чудесные картинки, как, бывало, делал это когда-то в детстве.

Я просидел так допоздна. Все городские шумы затихли, и лишь по временам до моего слуха долетал отдаленный крик стражника из ночного дозора: «Все спокойно!» Дикона содержали вместе со мною; он лежал, не раздеваясь, на соломенной подстилке в дальнем углу камеры, и я не поинтересовался у него, спит он или нет. Мы с ним никогда не тратили слов понапрасну, и с тех пор, как случай опять свел нас вместе, разговаривали лишь тогда, когда в том являлась нужда.

Часов около десяти, когда огонь в камине почти погас, в замке заскрежетал ключ, но не так, как обычно, а тише и осторожнее. Дверь отворилась, и вошедший тюремщик беззвучно закрыл ее за собой. У него не было причины беспокоить меня в столь поздний час, и поначалу я взглянул на него хмуро, но вскоре раздражение уступило место любопытству.

Он принялся слоняться по камере, делая вид, что проверяет, есть ли вода в кувшине, свежа ли солома под одеялом, крепки ли прутья оконной решетки, а под конец подошел к камину и подбросил туда сосновых дров. Пламя тотчас же вспыхнуло, и в его ярком красноватом свете мой сторож наполовину разжал кулак и показал мне его содержимое: две золотые монеты и лежащую под ними сложенную записку. Я посмотрел в его вороватые глазки, вгляделся в грубое, тупое лицо, но выражение его осталось непроницаемым, как кирпичная стена. Затем он опять скрючил пальцы, упрятав сокровище от моих взоров, и поворотился к двери, словно бы собираясь уходить. Я извлек из кармана одну из тех немногих золотых монет, что передал мне Ролф, нагнулся и закрутил ее волчком в полукруге рдяного света перед очагом. Тюремщик глянул на нее искоса и сделал еще один шажок к двери. Я вытащил вторую монету, закрутил ее рядом с первой и, выпрямившись, прислонился к столу.