Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети, страница 79 – Елена Бауэр

Анна Андреевна собиралась уходить, надевала шляпку.

— Аничка, рекомендую – Серж Елисеев.

— Володя много о Вас рассказывал… Вы и впрямь учились в Токио?

— Чистая правда, – Сергей поцеловал протянутую руку, не веря своему счастью: – Если б я знал, что Вам это интересно, захватил бы японскую гравюру в стиле укие-э … на память и в знак моего глубочайшего восхищения Вашим талантом.

— Как мило! – Ахматова взглянула на Елисеева внимательнее: – Непременно приносите в следующий раз или передайте с Володей.

— Ты на литературный вечер? – поинтересовался Шилейко.

— Я отказалась. Любовь Дмитриевна снова будет декламировать «Двенадцать». Вы читали? – обратилась она к Елисееву. Тот ничего не успел ответить, как она продолжила: – Коля считает, что Блок вторично распял Христа и ещё раз расстрелял Государя.

Сергей не решился бы возражать богам поэзии, даже если бы у него было другое отношение к поэме.

— Ты с ним виделась? – Вольдемар ревновал жену к Гумилеву, несмотря на то, что одержал победу в этом непростом соперничестве.

— Нет, – отрезала Анна Андреевна: – Блок помешался на своей «музыке революции». Представляешь, он отказался участвовать в «Утре России»!

Елисеев наслаждался каждой секундой непродолжительного общения с поэтессой, которая скоро оставила их с Шилейко. Ахматова активно участвовала в митингах в защиту политических заключенных. Вот и в тот вечер она отправилась на подготовку одного из таких мероприятий.

В начале сентября Сергею снова пришлось ненадолго уехать в командировку в Москву, не подозревая, что среди политических заключенных уже были его знакомые и даже родственники.

III

Шура внимательно вглядывался в фамилии расстрелянных людей, просматривая станицу за страницей. Он старался не думать о том, что еще несколько дней назад эти люди были живы и, что вся их вина заключалась лишь в принадлежности к другому, не рабоче-крестьянскому, классу. Саша пытался оставаться хладнокровным, объясняя себе жестокость молодой советской власти острой необходимостью, борьбой за существование. Однако с каждым новым именем росло осознание всей трагедии, постигшей его страну. Россия теряла цвет нации. Неужели о такой революции он мечтал?

Вдруг его будто ударило током, словно дотронулись до оголенного зубного нерва. Раньше он не знал, что написанные слова могут причинять физическую боль.

— Кобылин! Александр Михайлович Кобылин!– он уставился на Зою с недоумением: – Систематическая агитация против Советской власти?

— Что тебя удивляет? – в голосе Зои зазвенел металл.

— Это наш Кобылин? Компаньон отца?

— Возможно… – наивное удивление Шуры раздражало чекистку.

— Я знаю этого человека с детства…

— И поэтому он не мог агитировать против Советской власти?

— Это чушь какая-то! Возможно, он был против национализации. Что же мы теперь всех, кто не рад расстаться со своим имуществом, будем расстреливать?

— А что ты предлагаешь делать с врагами революции?

— Какой он враг? Он – талантливый человек. Да, заблуждавшийся насчет частной собственности. Но он бы постепенно осознал…

— А пока он бы примкнул к каким-нибудь анархистам и убил бы очередного нашего товарища! Этого ты хочешь?

Шура смотрел на девушку с плохо скрываемым ужасом. Как она могла так цинично говорить об убитом Кобылине? Да, в те дни люди гибли, как мухи, и человеческая жизнь потеряла всякую ценность, но это было впервые, когда он столкнулись с расстрелом близкого человека. Он пытался разглядеть в Зое хоть каплю сочувствия, но не видел ничего, кроме холода и раздражения, от которых у него сводило зубы. Саша вдруг прозрел. За обликом роковой революционерки скрывалось зловещее, кровожадное чудовище. Безобразное лицо революции! Он хотел сейчас же уйти, но оставалось еще несколько страниц. Нужно было убедиться, что Глеба нет в этих списках.