Книга Дым и зеркала, страница 174 – Дарья Кузнецова

— Присядьте, разговор может быть сложным, — предложил я, подавая пример и опускаясь на низкий объёмный диван у стены. За моими движениями женщина наблюдала с озадаченно-сочувственным выражением; логика подсказывала, что это из-за ноги. Хозяйка некоторое время помялась, стоя рядом, но всё равно присела. — Да, простите, я не представился. Следователь Дагор Зирц-ай-Реттер, ЦСА. Позвольте объяснить, что именно привело меня в ваш дом… Кстати, а где ваша дочь?

— Она собирает вещи. Вы и с ней хотите поговорить?

— С ней особенно, — кивнул я. — Но начнём, пожалуй, с вас. Я уже в общих чертах в курсе, как именно развлекался ваш покойный супруг. Скорее всего, знаю гораздо больше, чем вы; но я здесь не для того, чтобы открывать вам глаза на покойного или, тем более, в чём-то вас обвинять. К сожалению, таким нехитрым способом он сумел избежать наказания, но вы можете рассказать что-то о прочих его делах и, самое главное, контактах, чем поможете изобличить его сообщников.

— Оставьте мать в покое, — прозвучал от дверей тихий голос. Мы одновременно обернулись на звук.

Судя по всему, это была та самая дочь Юнуса Амар-ай-Шруса. Очень симпатичная девушка с длинными медными волосами, синими глазами и правильными чертами лица. Здоровый цвет лица и румянец на щёчках говорили о неплохом самочувствии, но смущало странное выражение в глазах, трудно поддававшееся определению. Как будто эта девочка видела что-то, недоступное всему остальному миру. И если старшая из женщин на эмоциональном уровне была несколько встревожена моим визитом, но основной частью её заполняло облегчение и надежда на лучшее, то младшая была полна тоскливой обречённости.

— Гайда, что за тон? — нахмурилась мать. — Господин следователь…

— Мам, не надо, — девушка устало поморщилась, как будто это именно она была взрослой и умудрённой жизнью женщиной, разговаривающей с собственным любимым, но не очень умным ребёнком. — Пожалуйста, господин следователь, давайте вы сначала поговорите со мной, а потом, если останутся какие-то вопросы, уже с мамой, хорошо?

— Если вам так будет удобнее, — я пожал плечами. Судя по всему, младшая знала гораздо больше, чем старшая, поэтому я ничего не терял.

— Мам, выйди, пожалуйста, хорошо? — обратилась Гайда к матери, и та, смерив её грустным взглядом, кивнула и вышла. На мгновение я уловил отголоски какой-то старой и неоформленной в осознанные мысли боли. — Этот ублюдок легко отделался, — тихо и как-то не зло, а опять очень устало проговорила девушка, присаживаясь на место матери.

— Увы, — медленно кивнул я, без труда понимая, о ком она. Спорить было глупо; я и сам так думал. — Я правильно понимаю, вы помните гораздо больше, чем ваша мама?

— Взрослые часто забывают, что дети очень много видят. Не всё понимают, да; но им свойственно взрослеть, — глубоко и тяжело вздохнула она. — Он не всегда такой был. Мне было лет пять, когда всё это началось; я тогда не понимала, но очень остро почувствовала, что что-то не так. Маме он подчищал память, но… она вдруг перестала смеяться. Всё вроде бы было по-прежнему, только одна вот эта мелочь. Дети такое хорошо замечают. Первый раз я его застала за «развлечениями» в семь лет. Это была какая-то совсем молоденькая незнакомая мне девушка. Я тогда не поняла, что именно происходит; а он, увидев, что я на него смотрю, только обрадовался. Потом было ещё несколько случаев… Мне теперь кажется, он специально подстраивал всё так, чтобы я его обнаруживала. Ему нравилось, что я видела и что я знала. К счастью, о его развлечениях с мамой я узнала только годам к четырнадцати. Если этих девочек он просто насиловал, то её… — она запнулась, судорожно вздохнув, но продолжила. Глаза девушки оставались сухими. — Над ней он издевался. Ему нравилось, как она плачет, кричит и зовёт на помощь, да ещё каждый раз заново. Кажется, с остальными он просто боялся так развлекаться; они все были Иллюзионистками, поэтому могло не получиться заставить забыть. Он вообще был трусом. И умер трусом.