Книга Во имя Жизни, страница 67 – Дарья Кузнецова

— Мама? — растерянно уточнил я. Голос слушался; тихо, неуверенно, но говорить я, оказывается, мог.

— Мама, мама, — с улыбкой проговорила она, чуть отстраняясь, но не отнимая ладоней от моего лица. — Ванечка, сыночек мой, маленький мой, очнулся!

— Ни хрена себе, маленький, — прозвучал откуда-то со стороны моих ног насмешливый голос, который я узнал уже без труда. Кажется, память поняла, что просто так от меня не отделается, и пыталась начать исправно работать. — Бугай два метра ростом!

— Это сейчас, — упрямо возразила мама, не сводя с меня сияющего взгляда. — А был такой кроха…

— Ну, всё, не реви, — проворчал отец, появляясь в поле моего зрения. Подошёл ближе, опустил ладонь матери на плечо, приобнимая, а сам в это время буквально ощупывал меня пристальным внимательным взглядом. Генерал Зуев выглядел усталым, бледным и осунувшимся; я всё никак не мог вспомнить, когда я его последний раз таким видел, и видел ли вообще. — Сейчас-то уже чего? Очнулся — значит, выкарабкается. Говорил же я тебе, он парень крепкий. Ну, тихо, будет тебе сырость разводить, — мягко проговорил он, слегка потрепав её по макушке.

— Угу, — всхлипнула мама, тыльной стороной ладони утирая мокрую щёку.

— Как ты себя чувствуешь? — обратился отец уже ко мне.

— Пока не знаю, — медленно отозвался я, пытаясь оценить собственное состояние. На периферии зрения плавали размытые цветные пятна, цветовосприятие действительно здорово хромало, а ещё совершенно не было никакой тактильной информации. В смысле, я не чувствовал вообще ничего, даже прикосновений к собственному лицу, да и пошевелиться я, за исключением поворота головы, не мог. Поднявшуюся панику, — а ну как парализовало? — я задавил в зародыше. В Гольдштейна я верил безоговорочно.

— Ну, здравствуй, бестолковое создание, — раздался голос лёгкого на помине врача. — Смотри-ка, глазами хлопает, разговаривает! — иронично улыбнулся он, окинув меня взглядом, и принялся изучать показания прибора. — Определённо, кризис миновал, можно выдохнуть, — обратился он к родителям. — Олеся Игоревна, пойдёмте, он без вашего присмотра точно никуда не денется.

— Но…

— Олеся Игоревна, вам нужно прилечь и как следует выспаться, это я сейчас как врач говорю. И так уже понервничали куда больше, чем это допустимо, как бы чего не вышло!

— Но…

— Олеся Игоревна, я сейчас снотворное принесу. Пойдёмте, пойдёмте. Не беспокойтесь, я вас тут рядышком уложу, палата напротив свободна, — продолжал мягко настаивать Гольдштейн.

— Лесь, в самом деле, — подключился уже отец и потянул её за плечи вверх. — Сама же видишь, всё хорошо. Иди, отдохни.

— А ты?

— И я скоро пойду отдыхать, — успокоил он её. Когда Сол вывел маму, заботливо обнимая за плечи и уговаривая её, что всё будет хорошо, генерал присел на освободившееся место, разглядывая меня с каким-то непонятным выражением лица. — Да, навёл ты шороху, — задумчиво усмехнулся он, слегка качнув головой. — Надо же было догадаться, а! И Семён тоже хорош, идиота кусок, — вздохнул отец.

— Причём здесь он? — возразил я.

— Притом, что при сборе информации продолбил сообщение о готовящейся там военной операции. Ничего, он свой выговор с занесением в печень уже получил, а с тобой воспитательную беседу Андрей рвался провести, так что готовься получать нагоняй от тренера.