Книга Бёрлингтон-сквер, 23, страница 107 – Дженни Кир

— Неужели это вы написали? – изумился он. – Она прекрасна.

Стивен осторожно скатил коляску с бордюра и пересек улицу, на противоположной стороне которой находился сад.

— Эта красивая мелодия принесла мне на удивление солидный доход. Ах, богатство – это замечательно, но плохо, когда его не с кем разделить. У нас с женой не было детей, да и расточительностью мы не отличались, поэтому средств осталось еще много. Ну и кому все это достанется? Мы с Натаниэлем Блэндфордом даже обсуждали, каким благотворительным учреждениям стоит помогать, когда… – Его голос затих. – Он был слабым человеком, раз позволил спиртному взять над собой верх, но я ужасно скучаю по нему.

— Деньги – это еще не все, – осторожно заметил Стивен.

— Согласен. Музыка была для меня смыслом существования.

— Я не музыкант, но ценю мелодии, созданные природой. Больше всего мне нравится пение птиц.

— Ах да, многие композиторы черпали вдохновение, слушая птиц. Взять хотя бы Шестую симфонию Бетховена: флейта – это соловей, кларнеты выводят задорное «ку-ку», а гобой подражает перепелу.

И Александр негромко запел себе под нос, размахивая руками в воздухе. Стивен, толкавший кресло, видел только лысеющую макушку старика, седые бакенбарды и пару искривленных рук, порхающих, словно осенние листья, подхваченные ветром. Он не видел лица мистера Горски, однако не сомневался: глаза музыканта были закрыты.

Они вошли в сад и миновали пожилую пару, сидевшую слева на деревянной скамье. Стивен приветливо кивнул им. Они улыбнулись, наблюдая за жестикуляцией пианиста, и тот улыбнулся в ответ. Чужая радость оказалась на удивление заразительной, и утренний час, проведенный в обществе старика, стал для Стивена одним из самых приятных за долгое время. Его сердце переполняла надежда на светлое будущее. Бог, несомненно, простил ему грехи, и теперь его жизнь напоминала вычищенную до блеска грифельную доску в ожидании первых штрихов мела.

Однако, покинув сад и переходя улицу по пути к дому, Томпсон заметил на углу площади подозрительную фигуру. Правда, мужчина поспешно надвинул шляпу на лоб, чтобы скрыть глаза, но было уже поздно. Стивен почти не сомневался, что узнал его. А это значило, что за ним следят.

Агнес было года три или четыре, когда отец принес домой канарейку по имени Санни. Мама уже несколько месяцев чувствовала себя плохо и днем часто лежала на диване в гостиной, пока дочь играла на полу. Громкое пение ярко-желтой птички развлекало обеих, а у Агнес появился новый собеседник, с которым она разговаривала, когда мать засыпала, как это нередко случалось.

У Санни был удивительно мелодичный голос. «Норфолкская канарейка», – пояснил отец, отмечая крепкое телосложение и крупную голову птицы.

Клетку поставили у окна гостиной, и Санни провел девять лет жизни, глядя на Бёрлингтон-сквер, но так ни разу и не вылетев на улицу, не поднявшись в чистое голубое небо. Девочка задавалась вопросом: видит ли он собратьев, порхающих с ветки на ветку, жаждет ли присоединиться к ним? Осознает ли, что у него отняли свободу? Или же доволен своей изящной клеткой из красного дерева – красивой тюрьмой, которая оберегает его от опасностей, но лишает простора и воли? С другой стороны, Агнес ведь тоже жила на Бёрлингтон-сквер, как в клетке, но ее это не тяготило.