Книга В этом поезде каждый – подозреваемый, страница 84 – Бенджамин Стивенсон

— Допустим, из этого получится книга. Помоги мне с предысторией. Ты ведь работала на Мактавиша, верно? Как это вышло?

— Я поехала в Великобританию по программе обмена работать редактором в «Джемини». Тогда они еще были барахтающейся в тине мелюзгой, пока Морбанд не набил деньгами их кошельки, но я ухватилась за возможность сменить обстановку. Тут-то Генри и подцепил меня на постоянную работу личной помощницей, после успеха первого Морбанда.

— Теплое местечко?

— Да уж лучше, чем работать на Уайатта. Неплохая зарплата, удобный график. Я бы сказала, что он доставал меня меньше, но, вообще-то, они два сапога пара. Господи, начало нулевых, – вздохнула она.

— Печально слышать, что все было так плохо.

— Было? – усмехнулась она. – Сейчас не лучше. Мы с извинениями избавлялись от самых тухлых яиц, и они на время исчезали, но потом возвращались, продавая больше книг, чем раньше, светились на телевидении, собирали стадионы. Проблемы глубже, и каждый, кто сидит и думает, что мы все наладили, потому что меня больше не шлепают по заднице на работе, просто не хочет замечать глубинных структурных недостатков.

— Мне показалось, ты в хороших отношениях с Уайаттом, – сказал я. – И хотела стать агентом Мактавиша.

Она вытащила из углей раскаленный добела кончик шпажки и подняла его вверх:

— Нужно быть храбрым человеком, Эрнест, чтобы обвинять феминистку в двойных стандартах.

— Я не хотел…

— Знаю, что не хотел. Но ты не имеешь права говорить такое, поскольку тебе не нужно делать выбор. Как я уже сказала, такие мужчины будут гнуть свое. И я должна играть в эту игру, как и все остальные. Я считаю, что могу брать их деньги, потому что занимаюсь их делами. Если вдуматься, это и есть феминизм.

Я был поражен, взглянув на Симону с другой стороны, увидев ее болевые точки. Несгибаемая гордость и уверенность в себе словно бы ставила Симону над обстоятельствами. Но теперь я понял, как ей приходится притворяться и каких жертв это ей стоит – быть твердой как кремень, чтобы стоять вровень с людьми вроде Мактавиша и Уайатта.

Я задумался о Мактавише. Что он сделал, чтобы заслужить такое возмездие? Вспомнил вопрос Брук на круглом столе и заметки в купе Мактавиша. Что, если слова о Хейнкеле Хабаре – это не попытка заинтересовать, а публичное обвинение?

— Не было ли у Генри каких-то, скажем так, неприятных контактов? – спросил я.

— В каком смысле?

— Группа недоброжелателей или что-то в этом духе.

— Насколько мне известно, нет. А что?

— Я нашел в его бумагах слово «Рейх».

Симона усмехнулась:

— Мне нравится, как ты работаешь с шифрами и ребусами. Это помогает продавать книги. Много книг. Пять звездочек за попытку, – подмигнула она мне, будто сказала что-то важное, только я не уловил, что именно. – Но нет, Генри не был нацистом. Не могу сказать, чтобы он связывался с чем-то похожим. Его слабостью были милые молоденькие девочки. И он такой не один.

Я кивнул:

— Мейджорс рассказала мне, что у Мактавиша была интрижка с Лизой Фултон.

Симона оглянулась и заметила в тени одного из домов Мейджорс, кричавшую на Дугласа Парсонса. Кто бы мог подумать? У Дугласа был растерянный, оправдывающийся вид, он развел руки в жесте, говорящем: «Понятия не имею, о чем это вы». Странно, разве они знакомы?

— Так и сказала? Что ж, она всегда имела зуб на Лизу. Еще с Эдинбурга.