Книга В этом поезде каждый – подозреваемый, страница 32 – Бенджамин Стивенсон

— Очевидно, на это есть спрос и такой писатель, как вы, может продать много книг.

— Что значит «такой писатель, как я»? – вскипел я.

— Мастер изящной макулатуры, – ухмыльнулся он. – И это, разумеется, комплимент. У каждого свой конек.

Мейджорс нервным движением скомкала верхний листок из своего планшета и сделала робкую попытку привлечь наше внимание:

— Ну что ж, я думаю, мы можем…

— Нет уж, простите, мне просто интересно. – Я обернулся к Вольфгангу. – Что именно делает мою книгу макулатурой, а ваши – литературой? Нельзя же приехать на фестиваль детективов и насмехаться над всем жанром, если все, что вы сами сделали, – это переписали Капоте. – (Он поморщился от моих слов.) – Все это лишь слова на бумаге, – продолжал я. – И я вкладываю всего себя в свой труд, как и каждый здесь.

— Если вы не понимаете разницы между макулатурой и литературой, то это и будет приемлемым определением проблемы. – Скрестив ноги, Вольфганг откинулся на спинку стула, словно считал свой ответ настолько неопровержимым, что никаких возражений и быть не может.

— В этом нет ничего постыдного, – как и следовало ожидать, подключился Ройс. – Все мы с чего-то начинали.

— Для меня это прозвучало так, что вся разница в том, Вольфганг, есть у вас имя или нет, – заявил я.

Слушатели опять засмеялись, и это возмутило Вольфганга настолько, что он выпрямился:

— Вы расписываете кровь и кишки ради самого процесса, словно для развлечения. Это отвратительно! Пройдет пятьдесят лет, и книги вроде вашей машины будут выплевывать одну за другой. И разумеется, вы пишете как дилетант. Не я один здесь так думаю.

Он посмотрел на Мактавиша, который как-то смущенно поднял взгляд от фляжки, и я понял, что мы ошибались, считая Вольфганга слишком самовлюбленным, чтобы читать онлайн-рецензии. Видимо, никакие восхваления не способны залечить раны, нанесенные незнакомцем в Интернете. Я уже бывал на подобных круглых столах, когда моя книга только вышла в свет, и мне, конечно, приходилось отвечать на острые вопросы. Но в большинстве своем писатели были великодушными, сердечными людьми. А нынешняя литературная дискуссия поразила меня излишней агрессивностью. И теперь я понял почему. Вольфганга взбесило то, что Мактавиш поставил его чуть ли не вровень со мной, и теперь он старался возвысить себя над всем нашим сообществом. Все по-прежнему сводилось к самомнению.

— Хотите знать, в чем разница между макулатурой и литературой? Между настоящим писателем и просто писателем? Я вам объясню: она в наречиях.

— В наречиях?

— Вы слишком часто их используете, – с насмешкой заявил Вольфганг.

Утверждение, что настоящий писатель не должен пользоваться целой группой полноценных слов английского языка, показалось мне снобизмом, но, должен признаться, я был слишком взволнован и вряд ли смог бы выразить это словами. Поэтому я молчал, смущенный и разъяренный в одно и то же время.

— Отстаньте от парня, – сказал Мактавиш, удивив меня как тем, что встал на мою защиту, так и тем, что вообще прислушивался к спору. – Нет ничего плохого в том, чтобы показать немного крови и кишок. Уверен, это нормально.

С микрофоном он обращался неловко, как отец невесты на свадьбе, то отводя слишком далеко от рта, так что были слышны только обрывки слов, то, наоборот, поднося слишком близко, и тот начинал пронзительно фонить.