Книга Коммуналка, страница 76 – Валерий Шарапов

— Значит, версия похищения подтверждается, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Увезли на трамвае.

— Да, — выдавил Никитин. — Увезли. И растворились в городе.

— Собак не обманешь, Аркадий, — полковник встал, подошел к карте Москвы, висевшей на стене. — Они свою работу сделали. Их дело — найти след. Наше — найти человека.

Он говорил правильные, казенные слова, но Никитин слышал в его голосе то же, что чувствовал сам, — безнадежность. В многомиллионном городе, где каждый день теряются и находятся сотни людей, поиски одной неизвестной женщины с ребенком — это иголка не в стоге сена, а в тысяче стогов.

— Ориентировки разосланы по всем отделениям Москвы и области, — продолжал Пинчук, водя пальцем по карте. — Фотографию мальчика передадут на вокзалы, в аэропорты, патрульным. Дело будет поставлено на особый контроль в картотеке без вести пропавших.

Никитин слушал его и с каждым словом понимал: это — похороны. Официальные, бюрократические похороны дела. «Особый контроль», «картотека» — все это означало одно: дело уходит в архив. Оно становится «висяком». Одним из сотен таких же дел, которые будут пылиться на полках годами, пока случайность или чудо не сдвинет их с мертвой точки.

— Что дальше, товарищ полковник? — спросил он, уже зная ответ.

Пинчук обернулся.

— А дальше, Никитин, ты возвращаешься к своей основной задаче. К убийству Зубкова. Мальчиком будут заниматься другие службы.

Он посмотрел на Никитина, на его осунувшееся, измученное лицо.

— Добро пожаловать в реальность, Никитин. Да, случается. Иногда мы просто проигрываем.

Дело было мертво. Оно лежало на столе Никитина толстой папкой, набитой бесполезными бумагами, и от него пахло холодом — холодом архива, безнадежности, забвения. Он сидел в своем кабинете до глубокой ночи, хотя делать было уже нечего. Начальник следственного отдела все сказал: возвращайся к Зубкову. Мальчиком занимаются другие. Это означало — им не занимается никто. Он в списках. Он — еще одна фотография в картотеке.

Никитин курил одну папиросу за другой и смотрел на фотографию Петьки. Серьезное, немного насупленное детское лицо. Он снова и снова вспоминал старуху из сквера, кормящую голубей. Показания были четкие, простые, как три копейки. И одна фраза, одна короткая ремарка билась в его мозгу, как назойливая муха о стекло.

«Малыш не сопротивлялся. Тихо, быстро и мирно».

Тихо. Быстро. Мирно.

Эти три слова никак не вязались с образом похищения. Потому что не было насилия, не было страха, не было борьбы. Слова свидетельницы звучали как описание чего-то обыденного. Как будто ребенка просто забрали из детского сада.

Он встал, накинул пальто и вышел из кабинета. Ноги сами понесли его обратно, в коммуналку. В это проклятое, пропитанное горем место.

* * *

Зина сидела на кухне в том же самом платье, в котором была утром. Она не переодевалась, не причесывалась, словно время для нее остановилось в тот момент, когда собаки уткнулись в пустоту на трамвайной остановке. Перед ней на столе стояла нетронутая чашка с остывшим чаем. Она смотрела в одну точку, на грязное пятно на стене, и ее лицо было лишено всякого выражения. Это была уже не скорбь. Это было то, что приходит в самом конце. Опустошение.