Книга Коммуналка, страница 57 – Валерий Шарапов

— Пей. Надо.

Он послушно сделал несколько глотков. Бульон был горячим, соленым, он обжигал горло, но немного приводил в чувство. Сима села на стул рядом, глядя на осунувшееся, небритое лицо, на темные круги под глазами, на страдание, застывшее в уголках губ. Она видела его горе, его растерянность после ухода Вари, и это вдруг ударило по струнам ее собственной памяти. Перед ней сидел товарищ по несчастью.

— Больно, да? — тихо спросила она, и в ее голосе не было ни капли яда, только горькое понимание. — Когда любят, а потом… вот так. Я знаю. Я все знаю про эту боль. Моя-то посильнее твоей была…

Никитин поднял на нее тяжелый, затуманенный взгляд.

— У меня моряк был, — продолжала она, глядя куда-то в стену, в свое прошлое. — Плавал на волго-донской барже. Красивый, чертяка. Руки как два ковша, а обнимет — все косточки трещат. Мы с ним просто одурели оба. Он с рейса приедет, и сразу ко мне. Вся жизнь была от его приезда до отъезда. Казалось, так вечно будет, что это и есть то самое, настоящее… А потом он ушел в обычный рейс до Астрахани. И там, в порту, встретил другую. И все…

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— Не написал, не приехал. Просто исчез. Потом уже рабочие в порту рассказали. Убежал к ней с такой же горячей любовью, будто меня и не было никогда. Словно и не носил он меня на руках, не шептал всякие глупости. Будто это был просто сон, который кончился. До сих пор иногда просыпаюсь, а подушка мокрая от слез.

Она замолчала. В этот момент они были равны в своей боли. Два человека, которые испытывали похожие чувства. И ее горе, хоть и застарелое, но все еще острое, давало ей право и силу позаботиться о нем.

— Спи, — сказала она мягко. — Тебе надо поспать.

Она помогла ему лечь, сняла с него ботинки. Он не сопротивлялся. Он был как большой, уставший ребенок. Сима накрыла его стареньким, выцветшим одеялом. Он тут же провалился в тяжелый, беспокойный сон.

А она осталась сидеть рядом на стуле. Беззвучно, почти не дыша, она смотрела на его измученное лицо. И по ее щекам медленно, одна за другой, катились слезы. Она плакала о своем моряке, о своей украденной любви, о Никитине и Варе, и о том, как жесток и несправедлив этот мир, в котором самые близкие люди причиняют друг другу самую страшную боль.

Октябрь помечал Москву последними, пожухлыми листьями. Никитин ждал Василия в сквере у метро, где воздух был сизым от махорки и сырости, а у бочки с пивом толпились мужики в кепках и рабочих спецовках. Они молча протягивали бидоны и стеклянные банки под медный кран, и густая, пахнущая хлебом пена лениво переваливалась через край. Разговоры были негромкими, обрывистыми — о футболе, о ценах на рынке, о начальстве.

Семенов подошел, шурша плащом.

— Что-то ты неважно выглядишь, Аркадий, — сказал он вместо приветствия. — С женой помирился?

Аркадий вместо ответа отхлебнул из кружки мутного, холодного пива и зажмурился от удовольствия. Потом он сунул руку в нагрудный карман пальто.

— Вот. Держи, — Никитин протянул товарищу два плотных картонных билета.

Василий взял билеты, повертел в руках. Герб Советского Союза, тисненный золотом. Приглашение в Большой театр на торжественный концерт, посвященный годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.