Книга Коммуналка, страница 36 – Валерий Шарапов

Осокин дернул рукой, высвобождаясь от хватки Никитина, криво ухмыльнулся и, смакуя свое превосходство, процедил:

— Эээ, приятель. Дорога ложка к обеду. Вчера отказался, а сегодня это все будет уже вдвое дороже.

Никитин смиренно пожал плечами, мол, дороже, так дороже, ничего не поделаешь, и в эту минуту, постоянно оглядываясь, в кухню проскользнула Сима. По случаю торжества она была не в своей вечной серой кофте, а в платье — скромном, ситцевом, но удачно подчеркивающем неплохую фигуру. Она держалась настороженно, пытаясь предугадать, что сейчас произойдет. С видом римского патриция, которого пригласили на пирушку к плебеям, явился Борис Ефимович Коркин. Он принес с собой бутылку портвейна, поставил ее на стол и сел с таким достоинством, будто делал всем великое одолжение. Мать Петьки испуганно заглянула на кухню, но, увидев собрание, тут же юркнула обратно и заперлась у себя.

Следом за дядей Борей с достоинством и неспешностью вошла Капитолина. На ее плечах колыхался шелковый японский халат с тускло поблескивающими вышитыми драконами. В тонких пальцах она держала длинный мундштук с дымящейся папиросой. Окинув собравшихся чуть прищуренным, надменным взглядом, в котором не было любопытства, а лишь вековая усталость, она бесшумно присела на табурет поодаль, словно не желая смешиваться с остальными. В каждом ее движении сквозила привычка владеть пространством, которое теперь ей не принадлежало.

Почти сразу за ней, суетливо и тихо, юркнула Клавдия, старшая по квартире. В отличие от Капитолины, на ней был простой ситцевый халат в мелкий цветочек. Ее лицо выражало смесь деятельного беспокойства и плохо скрываемого интереса. Она не села, а осталась стоять у дверного косяка, нервно сцепив руки на груди. Ей, как блюстителю не совсем понятного порядка, было положено знать обо всем, но каждое неожиданное событие лишь добавляло тревоги в ее и без того беспокойные глаза.

Последним на кухню, стараясь быть как можно незаметнее, проскользнул Залесский. Он испуганно втянул голову в плечи, прижимая к себе, словно щит, пухлый том в потрепанном переплете. Приглашение нового жильца отметить событие он воспринял не как проявление добрососедства, а как очередной повод для беспокойства. Отказаться было нельзя — это могло вызвать подозрения. Прийти — означало оказаться у всех на виду.

Он неловко потоптался у порога, ища глазами самый темный и безопасный угол. Не решаясь ни сесть за стол, ни остаться на проходе рядом с Клавдией, он выбрал для себя крохотное пространство у печки. Там, в тени, он замер, надеясь, что громоздкое тело печи скроет его от лишних взглядов. Весь его вид был воплощением вечного страха, въевшегося в него с тридцать седьмого года: «Как бы чего не вышло».

Когда все расселись, Никитин разлил водку по разномастным стаканам и рюмкам.

— Ну, — сказал он, поднимая свой стакан. — За добрососедство! Чтобы и впредь нам всем жить дружно.

Выпили. Неловкая тишина повисла над столом. Осокин стискивал зубы, играл желваками и пил, не закусывая. Сима ковыряла вилкой капусту, стреляя глазами то в сторону Никитина, то на Варю, которая сидела рядом с мужем невеселая и молчаливая, как изваяние. Коркин отхлебнул портвейна, поморщился, но вида не подал.

Никитин снова разлил.