Книга Тебе никто не поверит, страница 83 – Майарана Мистеру

Я тоже держалась безупречно. Передавала масло, хвалила булочки. Мы улыбались друг другу через стол, две примерные женщины одного дома, и обе знали цену этим улыбкам. Отец читал газету и ничего не замечал. Ему так было лучше. Пока.

Сразу после завтрака я уехала в каменоломню. Отцу это понравилось. Хозяйка не вылезает из хозяйства, сказал он с гордостью, вся в мать. Кардина улыбнулась и пожелала мне лёгкой дороги.

После её пожеланий хотелось проверить упряжь.

Мастер Иглик добрался быстрее, чем я расчитывала. Гонец Гарта не застал его дома, зато перехватил в столице, куда старик приехал по гильдейским делам. Когда моя коляска остановилась у конторы, он уже сидел в шурфе.

Я спустилась к ним по мосткам. У ямы, как велено, стояли двое молчаливых людей Гарта. Внизу горели две масляные лампы, и между ними, спиной ко мне, горбился над жилой сухой старик. Ростом мне по плечо, лысый, в сюртуке, который помнил, наверное, прежнего императора. На носу окуляры с тремя откидными стёклами. На руках, несмотря на холод, тонкие нитяные перчатки.

— И чего ради было срывать старика с места, — проворчал он, не оборачиваясь. — Гарт, я тебя спрашиваю. У вас тут известь и глина. Что я в жизни не видел, известь вашу?

У ямы теперь висела доска с криво намалёванным черепом и надписью «Плывун. Крепь гуляет». Люди Гарта делали вид, что сторожат опасное место, бригада Косого делала вид, что верит, и все вместе очень старательно не смотрели в сторону северной стены. Спускаясь, я слышала, как один из караульных вполголоса объяснял второму, что госпожа с мастером полезли глядеть воду.

— Обернитесь, мастер, — сказал Гарт и поднял лампу к тёмной полосе на стенке шурфа.

Иглик обернулся. Увидел меня, крякнул, изобразил поклон, из которого ясно читалось, что госпожей ему тут ещё не хватало. Потом посмотрел, куда светит лампа.

И замолчал.

Молчал он долго. Откинул одно стекло окуляров, второе. Подошёл вплотную. Достал бронзовую иглу и тронул породу самым кончиком, в одном месте, в другом. Снял перчатку, подышал на пальцы и приложил к камню голую ладонь. Точно как я вчера.

Рука у него дрогнула.

— Гарт. Убери людей от края. И сам отойди.

— Мастер...

— Отойди, сказал. Не рванёт. Просто не хочу, чтобы над душой стояли.

Гарт покосился на меня. Я кивнула. Он поднялся из шурфа и увёл караульных, и мы остались вдвоём, я и старик.

— А вы, стало быть, хозяйка. — Иглик разглядывал меня поверх окуляров. — Дочка госпожи Вивер.

Мамино имя ударило неожиданно. В нашем доме её звали «твоя мать» и «покойная госпожа».

— Вы её знали.

— Пробы ей делал. — Он хмыкнул. — Приезжаю, а она в шурфе, по колено в глине, в мужских сапогах. Управляющий тогдашний бледнеет, а ей хоть бы что. Она всё вдоль северной стены ходила. Все смеялись. Порода пустая, а она ходила и говорила, что слышит.

— Что слышит?

— А вот этого не сказала. — Иглик снова повернулся к жиле. — Умная была женщина. Умнее нас всех.

Дальше начался обряд. Крошечные весы с гирьками не больше горошин. Склянка с притёртой пробкой. Кусок чёрного сукна. Он отколол от края жилы крупинку с чечевичное зерно, взвесил, капнул на неё из склянки. Крупинка зашипела и не растворилась. Иглик поцокал языком. Положил её на сукно, накрыл ладонями и заглянул в щель между пальцами.