Книга Тебе никто не поверит, страница 82 – Майарана Мистеру

Жила выходила на стенку шурфа тёмной косой полосой в две ладони шириной. Даже в тени она не была просто тёмной. В глубине камня, если смотреть чуть искоса, зажигались и гасли крошечные точки, словно кто-то рассыпал в породе горсть искр и заморозил их на лету. Гарт рядом со мной дышал тихо, почти благоговейно. Тридцать лет в камне, и такого он не видел. Я стянула перчатку и положила на неё голые пальцы.

Камень был холодным. А полумесяц на моём предплечье отозвался на него слабым теплом. До сих пор он теплел только рядом с Рэйндом.

Я стояла в холодном шурфе, держала ладонь на тёмном камне с замороженными искрами и очень спокойно, очень ясно понимала, что нашла бригада Косого на северном уступе. И почему в прошлой жизни эту жилу вскрыли ровно к сроку.

— Гарт, — сказала я, не убирая руки. — Когда приедет рудознатец, пробы этой породы никуда не отправлять. Ни в гильдию, ни в столицу, никуда. Всё, что добудете, под замок, опись вести вам лично. И людей у шурфа поставьте своих. Самых молчаливых.

— Понял вас, госпожа. — Гарт помолчал. — А что это, по-вашему?

— По-моему, это причина, — сказала я. — А чего именно, я скоро узнаю.

* * *

Домой я вернулась засветло, как обещала, насквозь пропыленная и до неприличия довольная. Доверенность лежала в папке, распоряжения были отданы, Ольмер повержен собственной сметой, и даже юбку я порвала о щебень совсем немного.

Кардина перехватила меня на лестнице.

Дом стоял в предвечерней тишине, из высокого окна на площадку падал длинный закатный свет, и в этом свете она стояла у подоконника, прямая и неподвижная. Должно быть, ждала давно. В руке у неё было распечатанное письмо, и по одному кислому конторскому почерку на сложенном листе я узнала руку мэтра Ольмера. Донесение о первом дне новой хозяйки. Быстро. Впрочем, чего ещё я ждала.

— Насыщенный день, милая? — Голос был бархатным. Бархат вернулся, и это было дурным знаком.

— Очень, матушка. Столько работы.

— Рудознатец. Пробы. Новая смета. — Она медленно сложила письмо пополам. Потом ещё пополам. — Какая деловитость. И всё в первый же день. Можно подумать, ты заранее знала, куда смотреть.

— Мне подсказали, — улыбнулась я. — Мама. Во сне.

Пальцы на письме побелели. На один короткий миг безупречное лицо моей мачехи стало тем, чем оно было под слоем бархата и пудры, и я увидела это лицо во второй раз в жизни. Первый раз оно смотрело на меня с помоста, поверх голов толпы, за минуту до того, как у меня из-под ног ушли доски.

За окном догорал закат, и длинный красный свет лежал между нами на полу площадки, словно проведённая черта. Ни одна из нас через неё не шагнула.

— Осторожнее со снами, Лиссандра, — тихо сказала Кардина. — Ты очень похожа на свою мать.

— Благодарю, матушка.

— Это не похвала. — Она шагнула ближе, и на меня повеяло белой лилией с миндалём. — Она тоже не умела вовремя остановиться.

Ночью я почти не спала.

Стоило закрыть глаза, я снова видела тёмную жилу с замороженными искрами, и полумесяц на предплечье начинал теплеть, будто я всё ещё держала ладонь на камне. Я переворачивалась на другой бок. Не помогало. Под утро я бросила попытки уснуть и просто лежала в темноте.

За завтраком Кардина была безупречна. Погода, цены на воск, ни словом больше. Будто вчерашней фразы про мою мать не было вовсе. Была. Такое не забывается.