Книга Великая Библиотека, страница 49 – Анастасия Шелест

Морозные мурашки облизывают затылок. Я медленно опускаю голову и задыхаюсь. На блузке расплывается алое пятно. Ткань липнет к животу.

Внутренности сжимаются. Я не чувствую боли, но отчетливо ощущаю, как по коже расползается порез. Глотку царапает сухость. Меня бросает в жар и тут же окунает в невыносимый холод.

Что это? Что это такое, музы?

Рука тянется к животу, но силы исчезают. В ушах пищит, и перед глазами все плывет. Абсолютный неконтролируемый ужас охватывает меня, сдавливая виски, и темнота расползается по сознанию.

Колени подгибаются. Тело отказывается оставаться в вертикальном положении. Слабость разливается по каждой клеточке, и я начинаю заваливаться на пол.

Так даже лучше. Потеряю сознание – перестану разрываться между реальностью и бредом.

Спасительное столкновение не происходит. Меня перехватывает пара крепких рук и прижимает к широкому корпусу. Пальцы одной руки сминают блузку на моей талии, а вторая рука вцепляется в запястье.

Горячее, уверенное прикосновение. Резкое, но не грубое. Определенно знакомое.

Подушечки пальцев проскальзывают по коже, и меня захлестывает ураганом видений. Голова раскалывается, но обрывки воспоминаний мелькают в сознании.

Я задыхаюсь. Зубы впиваются в нижнюю губу. Боль отрезвляет, пытаясь отогнать от меня сцены прошлого, но они уже воскресли в памяти и теперь никуда не исчезнут.

Книги жизни. Отец. Библиотека. Организация.

Твою мать. Как мы все это допустили?

С усилием моргнув, я поднимаю голову, пытаясь сфокусироваться на лице Эрика. Он кажется странно бледным. Черные брови хмурятся, и Эрик рассматривает меня так, словно видит впервые.

Дыхание перехватывает. Наши взгляды пересекаются, и Эрик размыкает губы, сипло выдыхая:

— Тея?

Никогда. В этой чертовой, больной реальности он никогда так меня не называл, но я помню, как его голос произносит мое имя.

Вскинув руку, я вцепляюсь в плечо Эрика. Слабость исчезает, и я сбивчиво выпаливаю:

— Нас здесь быть не должно.

Ошарашенное сознание не готово формулировать мысли яснее, но Эрик и так должен все понять. На его лице проскальзывает что-то, напоминающее осознание, но надежда мгновенно угасает.

Эрик моргает, и его взгляд снова подергивается пеленой отрешенности. Он торопливо прислоняет меня к стене и отдергивает руки, отшагивая. Внезапный разрыв тактильного контакта обжигает обидой, и я едва разбираю его слова:

— Да, ты права. Извини. – Голос Эрика снова становится холодным и безразличным, и он отворачивается, поморщившись.

Словно ему противно от одной мысли, что мы только что были так близко. Как же так? Нет, я же видела. Я чувствовала – он что-то вспомнил.

Тряхнув головой, я врезаюсь ладонью в деревянную панель на стене и сипло выдыхаю:

— Да нет же! Эрик, ты что, ничего не понял? Ты ничего не помнишь?

Он все-таки поворачивается ко мне, и от одного лишь отрешенного взгляда в груди что-то болезненно сжимается, а Эрик добивает меня, раздельно проговаривая:

— Не помню чего? Я не понимаю, о чем ты. Ты в порядке?

Крепкие лапы отчаяния стискиваются на горле. Губы вздрагивают и кривятся. Он действительно не понимает.

Ничего. Я ему все объясню. Медленно, поступательно и подробно. Ему придется вспомнить.

Лавина мыслей смывает логичный план. Меня передергивает от бесконтрольной злости. Кулаки сжимаются, и из меня вырывается негодующий крик: