Книга Коннемара, страница 142 – Николя Матье

А на танцполе клуба «Уилсон» музыка окончательно стихла, и танцоры, как обычно, немного побурчав для виду, разбрелись прочь. Тут Элен снова заметила Марка: с бокалом в руке он продолжал покачиваться в неслышном ритме, одинокий до трогательности. И теперь в этой пещерной атмосфере, в дымке табачного дыма и внезапной, пугающей тишине, что обрушилась на них после урагана вечеринки, он напоминало ей безнадежно утопающего.

Жерар Маршаль не болен.

Ну ладно, иногда чердак у него протекает, но, чтобы там ни болтали докторишки и его сын, он не болен.

Конечно, в свои семьдесят три он уже не мог отбарабанить с ходу басню Лафонтена. Хотя, кто знает, по сравнению с нынешней тупоголовой молодежью… В его время у людей не было кучи дипломов, зато они умели нормально читать, писать и считать. Сейчас же грамота, как и все остальное, летит к чертям собачьим. Его школьный аттестат сгодился бы не хуже их хваленого бакалавриата.

Нет, он не болен. Просто немного устал, вот и все.

Этим декабрьским утром Жерар, сидя на кухне за чашкой кофе, чувствовал неподъемную усталость. Он столько горбатился всю жизнь. Так что усталость до какой-то степени – штука естественная. Да и у его отца была память была ни к черту: он вечно все терял, не мог запомнить даты рождения собственных сыновей. Жерар улыбнулся. Вот были времена. Тогда мужчины не должны были вечно пахать. И все так ясно стоит перед глазами: лицо отца, усы, светлый взгляд. И мать. Стоило всплыть слову «мама», и его охватил неожиданный прилив чувств. Такое случалось с ним все чаще. Пусть память подводила, но воспоминания теперь стали ярче, чем раньше. Он как сейчас видел школьный двор Шамбовера и своих друзей: Бино, Юбера Лебона, качка Монса и Роберта Спинерни – вертлявого, нервного. Однажды ему поручили расставить скамьи в церкви, так он умудрился застрять среди них – никто так и не понял, каким образом.

Старик встал, чтобы донести чашку до посудомойки, и кот улучил момент, чтобы украдкой потереться о его ноги. В ответ хозяин с усилием погладил его по холке, затем бросил взгляд в окно. Трава во дворе была покрыта тонкой изморозью, все те же старые деревья очерчивали всю ту же границу вдоль дороги, что и прежде. Он вновь видел, как Кристоф гоняет на коньках по замерзшему прудику. При этой мысли он улыбнулся, лицо озарилось бледным утренним светом. Образы прошлого мечутся у него в голове, подобно языкам пламени в печке.

Жерар поднялся на второй этаж, шурша тапочками по ступенькам, и стал приводить себя в порядок, стараясь при бритье не оставлять волосков над верхней губой и по линии челюсти, как с ним порой случалось. Он уже с трудом узнавал себя в зеркале. Волосы сильно поредели, лицо стало каким-то птичьим, а еще он исхудал, хотя всю жизнь был крепышом, а к пятидесяти даже наел бока. Сильви посадила его тогда на жесткую диету, чему он с ворчанием возмущался. Ему приходилось довольствоваться бобами или стручковой фасолью – ни картошки, ни кусочка мяса в тарелке. А теперь Кристофа беспокоит отсутствие у отца аппетита. «Должно быть, ты забываешь поесть, как еще это объяснить!» Вроде даже заставил его встать на весы, чтобы убедиться. Вечно они докапываются, когда уже кончится эта долбота.

В своей комнате он немного помедлил перед раскрытым шкафом, набитым одеждой, которую он ни разу не надевал – разумеется, самой нарядной, хранимой, по старой привычке, для воскресений и особых случаев. Но таковых почти не выдавалось, разве что охота или приезд внука.