Книга В тебе моя жизнь..., страница 176 – Марина Струк

Марина же за прошедшее время со дня их расставания с Загорским устала лгать и притворяться донельзя. Ей, презирающей ложь и обман, было тяжело как никогда ранее. Она же была просто в панике от того, что все идет далеко не так легко, как расписывал ей Загорский. Девушка стала очень раздражительной и нервной, то и дело срывалась на крик и слезы, за что сама себя потом корила. И самое ужасное во всей этой ситуации было то, что она чувствовала себя совсем одинокой.

Одна и беззащитна перед всеми теми, которым лгала в глаза, мило улыбаясь.

Бедная девушка писала к Загорскому письмо за письмом. Умоляла, просила, уговаривала объявить об их браке и забрать ее к себе. Куда угодно — в имение, на Кавказ. Ей уже было все едино. К середине июля, не получив более почти за месяц ни одного письма от князя, Марина совсем пала духом. Вскоре ее письма из умоляющих превратились в угрожающие.

«… Я не понимаю, что происходит. Я не понимаю твоего молчания. Где ты и что с тобой? Разве не обещал ты писать мне еженедельно, чтобы я получала твои письма как можно чаще? Разве не говорил ты, что это будет служить лишним доказательством того, что ты не забыл про меня?»

«…. Филиппов день. Эта дата висит, словно Дамоклов, меч над моей головой. Ты обещал, что к Покрову мы разрешим нашу situation, но я не вижу ни единого подтверждения твоим словам. Если ничего не изменится к назначенной тобой дате, я самолично открою тайну и своей семье, и старому князю. Клянусь тебе, я пойду на этот шаг, ибо у меня нет иного пути».

Совесть девушки отягощало к тому же поведение ее жениха. Воронин ездил к ней исправно, привозил подарки, присылал цветы и конфеты, словом, вел себя, как влюбленный мужчина. Что, кстати, Марина легко читала по его глазам: они смотрели на нее с таким слепым обожанием, когда он предполагал, что этот взгляд незамечен окружающими, что ей становилось прямо-таки дурно от переживаний.

Анатоль имел полное право на то, чтобы быть любимым, и не его вина была в том, что она не могла дать ему этой любви. Каждый раз, когда Марина отстранялась от него, стремясь избежать объятия или поцелуя, она видела боль в глазах Анатоля, которая отзывалась в ее сердце резким уколом.

Этот водевиль необходимо было прекратить, решила Марина для себя. Более так продолжаться не может. Ждать письма от Загорского не стоит — почта всегда работала из рук вон плохо. Да и потом решать тут должна для себя она, а не он.

В тот день прямо после полудня в дом на Морскую приехала mademoiselle Monique, одна из самых популярных мастериц столицы. Запись к ней на пошив гардероба велась чуть ли не за три месяца, да и стоил он отнюдь недешево, зато ее наряды смотрелись на хозяйке лучше остальных, подчеркивая то, что необходимо было подчеркнуть, и, скрывая то, что необходимо было скрыть. Граф пожелал, чтобы гардеробом его будущей супруги (а уж тем паче венчальным платьем) занималась только она, и вот mademoiselle Monique, переложив текущие заказы на своих модисток, приехала, чтобы обсудить фасоны и цвета. Кроме этого, она привезла с собой целый ворох лоскутов, чтобы продемонстрировать, какие ткани будут использованы при пошиве, а сопровождающая ее кузина (тоже модистка ее салона) занесла в диванную, где принимали знаменитую мастерицу, два чехла. В них лежала основная работа mademoiselle Monique, доверить которую она не могла никому.